Дарья Зарубина 
Свеча Хрофта

Миры Упорядоченного – 

Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=4567937
«Зарубина Д. Н. Свеча Хрофта»: Эксмо; Москва; 2012
ISBN 978-5-699-60934-5
Аннотация

Великий бог Один вновь обрел былую силу, а главное — свободу! Но ни путешествия по мирам, ни битвы с врагами не приносят ему удовлетворения. Он все сильнее ощущает свое одиночество. Вернувшись в жилище, где проводил годы добровольного заточения, Один обнаруживает незваного гостя. Дерзкий смертный не только посмел явиться в дом Отца Дружин — он требует помощи в борьбе с Новыми Богами. Тут бы Родителю Ратей и покарать наглеца. Но у того в руках сильнейшее оружие — Свеча Хрофта.
Новые хроники Хьёрварда в проекте «Ник Перумов. Миры»!

Дарья Зарубина
Свеча Хрофта

Предисловие

Нельзя объять необъятное, но нельзя и не пытаться. Только так может получиться хоть что-то стоящее. Не замахиваясь на Эверест, не покоришь и ближайшего холма — обязательно сыщутся объективные причины, чтобы повернуть назад.
Давным-давно, более четверти века тому назад, у меня родились первые наброски мира под названием Хьёрвард, первого «моего» мира, легшего потом в основу вселенной Упорядоченного. Многое написано за эти годы, но, идя на штурм необъятного, всегда надо помнить — что-то останется за кадром. Что-то, быть может, ничуть не менее важное и интересное, чем появившееся на твоих страницах.
Я писал о Хьёрварде и Мельине, об Эвиале и Обетованном, о богах и героях. Но, давая жизнь на своих страницах, скажем, великому Одину, Отцу Богов, владыке Асгарда, Асу Воронов, предводителю божественного воинства в день последней битвы, Рагнарёка — я, конечно, понимал, что никогда одного лишь моего пера недостанет, чтобы описать его полностью, чтобы исчерпать. И всегда особенно интересно, когда на вроде бы «твоего» персонажа — хотя на самом деле Один не «мой», а создан скальдами, творцами древнего стиха, — смотрят другим взглядом.
«Свеча Хрофта» — как раз об этом. О другом взгляде.
…Закончилась битва в Обетованном. Новые Боги, Хедин и Ракот, одержали победу, начинается их время — и что делать в нем «древних ратей воину отсталому»? Старый Хрофт, Один, Отец Дружин, Игг — у него много имен, но нет больше ни его рода, ни его семьи. Асы, те, с кем он правил миром, пока туда не явились Молодые Боги, Ямерт и его присные, — все погибли в страшной битве на Боргильдовом поле, в битве, не предсказанной и не напророченной.
Одиночество — его удел. Месть свершилась, и, наверное, подобно герою саг, Старому Хрофту следовало умереть от ран, глядя на бездыханный труп врага и повторяя — «свершено все, что до́лжно, путь закончен». Однако он — живет. Он не Бог, подобно Хедину и Ракоту. У него своя дорога. Кого встретит Отец Дружин на этом пути?…
«Благословенный удел Древних Богов — яростные битвы и щедрые пиры», — сказано в этой книге. Но нет Асгарда, и незачем восстанавливать пустые стены — в них поселятся лишь призраки прошлого, отравляющие сердце бессильной тоской и слабостью.
Отец Дружин идет в мир, нести справедливость, такую же простую, суровую и древнюю, как он сам. Он сражается — другая жизнь для него невозможна. И он готов отвечать за содеянное…
Так входит в роман новый герой, герой, что посягает на самого Хрофта, что сам приносит к его порогу древний долг, не отданный Отцом Дружин…
Мы смотрим на Хьёрвард, на тот самый мир, «с которого все началось», но уже не глазами Истинного Мага Хедина или хединсейского тана Хагена, его ученика.
…Вызов победителям-Богам бросают не их побежденные соперники, не иная сила, владеющая жуткой и могущественной магией, нет. Смертные, простые смертные — но они тоже способны помнить о долгах и требовать их возврата.
Даже с Богов.

Ник Перумов 

Пролог

Меч чиркнул по камню, не оставив даже царапины. Совсем рядом рухнул громадный валун, но безумец, что отважился подойти так близко к Стражу, успел отскочить. Лишь два или три острых осколка зацепили полу его плаща. Одному из альвов, следовавших за предводителем, повезло меньше. Пытаясь увернуться от летящих камней, он прижался к скале. И она тотчас взорвалась за его спиной новым камнепадом, превратив альва в окровавленный ком. Мгновение спустя то, что осталось, накрыла исполинская ступня. Это проснулся второй Страж.
Ливень камней окатил небольшой отряд. Альвский колдун едва успел произнести заклятье Отражения. Брызнула во все стороны кремневая крошка. Страж медленно заворочал головой, отрясая пыль и щебень с широкого лба и длинной змеиной шеи. По каменным мышцам прошла волна дрожи. Чудовищное детище Живых скал разминало затекшие от долгого сна плечи. Его длинные когти — не чета крошечным мечам незваных гостей — оставили на земле глубокие борозды. Исполинский ящер, на вид — бессмысленное нагромождение булыжников и валунов, одним рывком преодолел расстояние, отделявшее его от ближайшего альва. И тот лишь коротко вскрикнул, когда удар чудовищной головы подбросил его в воздух. Страж подхватил жертву на лету. С грохотом сомкнулась черная пещера пасти. Между скальными уступами зубов виднелась лишь нога альва да край плаща.
С глухим, похожим на дальний гром рычанием Страж оскалился. И раздавленное страшными челюстями тело упало к ногам чудовища. Расправа над беднягой заняла лишь пару мгновений. Но этого оказалось достаточно, чтобы предводитель отряда — человек, чью фигуру укрывал коричневый плащ, а лицо — глубокий капюшон, — вспрыгнул на ногу, а следом и на спину гиганта, цепляясь мечом и ловкими пальцами за его каменные мышцы. Страж попытался достать наглеца. Длинная змеиная шея ящера неестественно изогнулась, между булыжниками показались широкие щели. В одно мгновение удар исполинской головы вышиб град искр и осколков из каменного плеча. Ловкач в капюшоне вспрыгнул на эту голову, покачнулся, едва не сорвавшись. Но успел вонзить меч в щель между валунами, а альвский колдун — послать в изогнутую шею Стража замораживающее заклинание. Оно лишь на секунду или две удержало чудовище, но этого было довольно человеку в капюшоне. Он выдернул меч, перепрыгнул с каменной головы на высокий уступ и в два прыжка оказался за ним.
Неужто безумец надеялся спрятаться от Стража в таком смехотворном укрытии? Надеялся найти убежище в скалах, породивших этих непобедимых монстров? Скалах, где каждый крошечный камешек, каждая пылинка мечтали получить хоть каплю крови чужака. Жаждали, едва наступит ночь, насладиться его болью и страданием, выпить его силу, разум, волю.
Казалось, судьба предводителя отряда решена. Широкая голова Стража находилась лишь в паре шагов от его ненадежного укрытия. Один рывок, одно смертоносное движение челюстей каменного исполина, и от дерзкого нарушителя спокойствия останется лишь бурое месиво мяса и костей. Но потянувшийся было к нему Страж словно натолкнулся на невидимую стену, затряс головой. И уже мгновение спустя, казалось, совершенно забыл о притаившемся между серых валунов, обрушив свою ярость на альвского колдуна и двоих его помощников, которые тотчас начали отступать к выходу из ущелья. Как и те семеро, что все время дерзкого маневра человека в капюшоне отражали удары другого Стража.
Несмотря на удивительную ловкость воинов и достойное восхищения мастерство колдуна, отход отряда стоил жизни еще двоим альвам. Третьего, раненного осколками, товарищи едва успели выдернуть из-под тяжелой стопы исполина. Гиганты яростно преследовали непрошеных гостей. Ненависть к чужакам гнала их вперед, туда, где отвесные стены скал сходились так тесно, что чудовищные сторожа ущелья сшибались друг с другом, задевали боками и плечами уступы, высекая снопы искр и каменной крошки. Однако далекая звезда альвов на зависть хорошо хранила отчаянных наглецов. Их высокие и стройные фигуры в зеленых плащах мелькали между массивными, как стволы древних дубов, ногами Близнецов. Альвы без страха ныряли под самое брюхо исполинских созданий, с потрясающей воображение скоростью и проворством карабкались по уступам, используя как опору малейшие трещины в камне, скользили, как форель, в синих хрустальных струях воздуха, снова и снова избегая чудовищных челюстей. И громоздкие детища Живых скал зря рвали когтями землю, стараясь зацепить ускользающую добычу. Альвы не пытались сражаться или защищаться от ярости каменных гигантов. Слаженно и спокойно они отступали, стараясь как можно быстрее покинуть ущелье, словно их вовсе не заботила судьба оставшегося в скалах предводителя.
Тем временем человек в капюшоне легко преодолел спуск. Скорым шагом, чтобы успеть до темноты, он направился в ту сторону, где в круглой, как блюдо, котловине находилась цель его дерзкого путешествия — древний, сложенный из громадных бревен дом с единственным окном, темным и затянутым паутиной. Дом казался давно заброшенным. Разросшийся подлесок подступил к самым дверям, скрыл коновязь у сарая. В крышу вцепилась корнями молоденькая березка, надеявшаяся удержаться на скате. Но это был дом. Дом, каждой своей частицей, каждой трещиной на посеревшем от времени дереве стен, каждой пядью земли и скал, на которые опирался он своим грузным телом, ожидавший возвращения хозяина.
На это, видимо, и надеялся пришедший. Человек в капюшоне окинул настороженным взглядом царящее кругом запустение, вложил меч в ножны и направился к двери.

Часть первая

Глава 1

Панцирь одной из тварей хрустнул под копытами Слейпнира, густая буро-зеленая кровь брызнула на траву и его ноги. Но конь будто бы не замечал, как едкая дрянь оставляет дымящиеся отметины на белоснежных лодыжках, как расцветают язвы на плечах. Язвы тотчас затягивались. Слейпнир летел снежной звенящей стрелой. И стрела эта вонзалась в самую гущу боя, и мощные копыта вновь обрушивались на широкие чешуйчатые лбы и панцири врагов.
Сокрушало смрадную волну чудовищ тяжелое копыто божественного коня, мелькал, рисуя в воздухе мерцающие полукружья, золотой меч. И страх на лицах воинов сменялся отчаянной надеждой. Надеждой, что заставляла поверженных подниматься с земли, невзирая на боль от ран и ожогов, и, отшвырнув изъеденный буро-зеленой кровью врага щит, бросаться в бой. Потому что всадник на белом стремительном жеребце — сам Отец Дружин — спустился с высоких небес, чтобы биться с ними плечом к плечу, чтобы защитить их землю и семьи от тех, кому не стало места в Упорядоченном.
Твари, люди и нелюди, все, кто врывался в чужие миры, спасаясь от Неназываемого или гибельных отзвуков божественной битвы, встречали на своем пути Его — могущественного хозяина волшебного коня и золотого меча. И имя ему было Один. И ныне он был богом. И те, кто обращал к нему свои мольбы о спасении и помощи, всегда были услышаны.
Покуда Новые Боги пытались возвратить вверенному им мирозданию покой и благословенную тишину, покуда они — Хедин и Ракот — силой магии и воли удерживали в относительном равновесии чаши мировых весов, он — теперь уже не старик Хрофт, а Великий Один — мчался на не знающем усталости Слейпнире сквозь бесконечную череду миров, каждый раз вихрем врываясь в самое сердце битвы. Туда, где как последнее средство, когда бессильны меч и волшба, раненые полумертвыми губами произносили древнюю как мир молитву Родителю Ратей.
Хедин и Ракот стали богами Упорядоченного. Этот жребий был не по сердцу Одину. Он был богом людей. Будучи Хрофтом, заключенным как в подземелье в тесную и темную клетку своего одиночества и бессилия, он достаточно насиделся без дела, лелея свою месть. Теперь, когда само Упорядоченное вернуло ему силы и былое величие, когда старые враги повержены или бежали, Древний Бог не желал тратить ни единого мгновения. Жадно упиваясь вновь обретенной мощью, бросался он из битвы в битву, щедро поя меч кровью тех, чье сердце отравило страшное время сражения богов. Вставал на пути тех, кто надеялся урвать свой кусок с края покачнувшейся чаши Упорядоченного.
Благословенный удел Древних Богов — яростные битвы и щедрые пиры. Вот то, к чему вернулся он, к чему стремился. Сбылось то, чего желал он долгие годы, запершись от мира в своем горном обиталище, — все стало как прежде.

Ковш замер в руках Одина. Пламя костров плясало под кипящими котлами, весело подмигивая победителям. Один скользнул взглядом по усталым лицам тех, с кем пришлось нынче разделить битву и трапезу. Это были большей частью люди. Поодаль, у другого костра, в вечернем полумраке виднелась громоздкая фигура гоблина. К костру, у которого сидел Один, приблизилась пятерка суровых гномов. Люди тотчас расступились, пропуская к огню верных союзников Отца Дружин.
Один молча поднял ковш, сперва лишь коснулся его губами, намочив вином усы. И тут же, бросив из-под бровей быстрый веселый взгляд, приник к ковшу, осушая его до самого дна, оставив лишь пару глотков — чтоб не быть этой земле пустой. И плеснул остатнее в огонь, который радостно принял божественное подношение, вспыхнув снопом золотых искр.
И тотчас суровое молчание лопнуло, окатив Отца Дружин гомоном голосов. Словно расступилась тягостная пелена, и вместе с вином из ковша выплеснуто было горе, сгорела беда в желтом пламени. Радость победы заговорила, запела у костров, стерла следы страдания и усталости с лиц воинов.
И в этот миг озаренные отблесками пламени люди и гномы напомнили Одину других, Древних, Великих. С которыми пивал и смеялся он давным-давно, когда весь мир принадлежал им. Он видел лица сыновей и друзей. И что-то горячее и тяжелое сдавило горло невидимым обручем, заставив снова припасть к кубку, наполненному чьей-то дружеской рукой. Долгие века бушевала в груди ярость и жажда мести. И теперь, стоило ей угаснуть, бездна, клубящаяся серая пустота, сродни той, что составляет сущность Неназываемого, пожирала изнутри Отца Дружин, заставляя его вновь и вновь искать кровавой сечи, в которой он только и мог забыться, рубя Золотым мечом врагов и чудищ, а с ними — свою отравленную память.
Великий Один мотнул головой, отгоняя видения прошлого, и они покорно отступили, дожидаясь своего часа. Рассеялось серое марево перед божественным взором, и из него появились радостные, раскрасневшиеся от вина и спора лица воинов, пестрые лоскуты пламени, жадно лизавшего дерево, крупные капли на стенках котлов, в которых клокотала похлебка. И пристальный взгляд от другого костра.
Один вгляделся в сумрак, но различил лишь рогатый шлем и варварский доспех. Лицо сидящего было скрыто темнотой. И все же Отец Дружин чувствовал на себе цепкий и горячий взор. Смотревший и двое или трое его воинов поднялись и, снимая шлемы, шагнули к костру, возле которого среди новых товарищей сидел Отец Дружин. По наплечным пластинам рассыпались растрепанные светлые косы. Воительницы одна за другой принимали чаши из рук соратников. Пили. Хмелели. И вот уже, оставив у костра оружие и сняв все, вплоть до длинных нижних рубах, неслись в неверных отблесках костра в диком танце победы. И горячее дыхание этого танца застилало глаза жаркой пеленой. Оно, это дыхание, да цепкий жадный взгляд повели Одина в темную, дышащую кровью и цветами степь. Вдали шумели у костров пирующие, где-то рядом стонали раненые. Высокие стебли сухих трав нещадно рвали светлые пряди из разметавшихся девичьих кос, царапали покрытые шрамами плечи и бедра. И совсем ненадолго Отцу Дружин удалось заставить призраков убраться, оставив лишь приторный запах пота и смятой травы да предвкушение новой битвы, которую принесет забрезживший над дальним лесом день.
Один ушел до наступления утра. Не прощаясь с хмельными товарищами на час, не пытаясь вспомнить, которая из светлокосых дев была с ним минувшей ночью. Что-то вновь звало его, влекло куда-то. Отчаянный крик о помощи. Хьёрвард?!

Неужели кому-то могла понадобиться его помощь там, в Хьёрварде? Месте, куда он и стремился и не хотел возвращаться. Там, где были единственные близкие ему люди, те, кого он, пожалуй, назвал бы друзьями. Там, где все напоминало о бессилии и многовековом заточении, об утоленной жажде мести и мучительной тоске по былому.
Один уже готов был взлететь на коня. Слейпнир тоже почувствовал зов и теперь рвал копытами землю, готовый в любое мгновение на него откликнуться.
Но слышный лишь богам крик оборвался. Затих в глубинах эфира, оставив только смутное тревожное эхо.
Один прислушался. Ответом ему была тишина. Отзвуки нескольких битв в двух или трех сопредельных мирах поглотили высокой волной ту легкую рябь, что осталась после оборвавшегося зова. И Один уже решился броситься туда, где кипела самая жаркая битва, где он мог бы вновь дать волю золотому мечу. Но что-то заставило его помедлить.
Не шел из головы оборвавшийся зов. Память участливо подсовывала видения хорошо знакомых мест. Хьёрвард.
Десять лет — смешной для бога срок — он не был в Хьёрварде, предпочитая тешить божественную волю там, где находилась работа мечу. За десять лет Хедин и Ракот изменились едва ли. Но Хаген, Ильвинг… Даже мальчишка Хагена наверняка уже подрос… Сыновья растут быстро.
Из лабиринта мыслей Одина вывел Слейпнир. Белоснежный божественный жеребец переступил ногами и фыркнул, словно насмехаясь над неуместной для воина задумчивостью хозяина. В черном глазу коня горело желание снова пуститься в галоп, проницая пространства и миры. И не столь важно, кто или что ждет их впереди. И Слейпнир торопил седока, нетерпеливо танцуя на месте.
Один склонился к уху коня и шепнул одно лишь слово: «Хьёрвард».
И пусть найти того, кто послал в Межреальность так внезапно оборвавшийся крик о помощи, едва ли удастся, можно будет хоть повидать друзей, вспомнить былое, насладиться теплом чужого очага. Чтобы потом вновь окунуться в водоворот очередной битвы.

Отец Дружин не торопился спешиваться. Он медленно подъехал к дому, стараясь отыскать у сарая коновязь, скрытую разросшимся подлеском и высокими розовыми свечками кипрея. Все было по-прежнему, и ничто не говорило о том, что за время отсутствия хозяина в доме побывала хоть одна живая душа.
Зато природа, жадно захватывающая все зеленая сила жизни, свободно хозяйничала в долине, не различая богов и людей. И старый дом Хрофта не стал исключением. Изумрудное море молодой зелени, расплескавшееся по подножиям скал, наступало на него со всех сторон, подбираясь под самые стены. Дерзкая тонкая березка, белая, как грива Слейпнира, из последних сил держалась на скате крыши. Травы и цветы переплелись так, что конь вынужден был высоко поднимать ноги.
Настороженно прощупав все вокруг заклятьем Видения и поняв, что во всей долине и на склонах гор нет и отзвука какой-либо магии, Хрофт спешился и повел Слейпнира к сараю.
Солнце клонилось к закату, заливая котловину янтарным светом, густым и горячим, как мед. Живые скалы уже начинали перешептываться на своем таинственном, неслышимом языке. И Один различил в их шепоте скрытую радость. Он был дома.
Он не спеша устроил Слейпнира на ночь и только тогда отправился к Дому, на ходу срубив мечом тонкое деревце, выросшее прямо на давно скрывшейся в траве тропинке. Рывком открыл рассохшуюся дверь.
— Здравствуй, Старый Хрофт…
И тотчас острый наконечник арбалетного болта уперся Отцу Дружин едва ли не в переносицу. Хотя незнакомец в плаще с капюшоном был на две головы ниже ростом, дерзости ему оказалось не занимать. Крепкие маленькие руки не выпустили арбалет, даже когда Один одним движением левой руки отломил наконечник стрелы, а правой выхватил Золотой меч.
От одного вида этого меча и ярости на лице Древнего Бога любой другой в испуге бросил бы оружие и уже валялся на полу, умоляя оставить ему жизнь. Но не гость, пришедший в дом раньше хозяина.
Незнакомец ловко увернулся от сверкнувшего в воздухе меча, отбросил арбалет и выхватил свой клинок. Конечно, не чета Золотому. Но это был меч славной гномьей работы. Так что Отец Дружин даже удивился, откуда он у наглеца. Неужели верные гномы теперь куют такое оружие первому встречному, скажем, тому, кто способен бросить вызов Старому Хрофту?
И в тот же миг гномий клинок чиркнул о нагрудник из змеиной кожи и скользнул по руке Одина. Еще мгновение спустя Золотой меч разрубил его надвое, заставив человека в капюшоне попятиться и отступить в глубь дома.
— Кто ты? — глухим от гнева голосом спросил Древний Бог, стараясь увидеть скрытое капюшоном лицо противника. — Как ты прошел Каменных Стражей, если в тебе нет магии? Почему ты зовешь меня Хрофтом?
Ответа не было.
— Хрофта здесь нет и больше не будет! — взревел Отец Дружин, наступая на незваного гостя. — Есть только Один! И ты умрешь от руки Одина!
— Один мне не нужен, — наконец отозвался гость высоким, почти мальчишеским голосом. И на последнем слове, несмотря на дерзко поднятую голову и расправленные плечи говорившего, этот голос дрогнул, выдав неумело скрываемый юным гостем страх. — Один не поймет. Хрофт бы понял. А этот напыщенный старый дурак Один — едва ли. Раз Хрофта нет, мне здесь делать нечего.
Скороговоркой бросив в лицо Владыке Асгарда свою наглую отповедь, мальчишка — а под капюшоном определенно скрывался не взрослый воин, а отчаянный, глупый юнец — схватил отброшенный арбалет и метнул его куда-то за голову Одина, разбив единственное в доме окно. Дерзкий щенок! Он тотчас подпрыгнул, зацепился пальцами за потолочную балку, оттолкнулся от стены и, упав на корточки за спиной Одина, вскочил и бросился к выходу.
Но и Отцу Дружин было не занимать силы и скорости. Он вырос на пути юнца как скала. И парнишка на лету ударился плечом о каменные мышцы груди Отца Дружин и отскочил с криком отчаяния и боли. Наглец остановился, выставив перед собой что-то, замотанное в тряпицу. С головы наглеца медленно сполз капюшон. И Один с удивлением увидел лицо того, кто пробрался в его дом и посмел бросить ему вызов.
Это была девушка. Почти девочка, с короткими, кое-как остриженными темно-русыми волосами, выгоревшими на солнце. Бледная от испуга, но не спускавшая с противника цепкого и жесткого взгляда. И то, что она держала в руках, казалось, придавало ей сил.
Девчонка сорвала тряпицу. И выставила перед собой то, на что возлагала, по-видимому, последние надежды на спасение. Это был огарок восковой свечи. Небольшой, в ладонь или чуть короче. Такие свечи дороги. Но девушка, видимо, предполагала в этом огарке какую-то особую ценность.
Так или иначе, расчет ее оправдался.
— Так чего не сумеет понять Один? — едва сдерживая рвущийся наружу гнев, пророкотал Отец Дружин, не сводя взгляда со свечи. — Для чего тебе понадобился жалкий старик Хрофт? Выпить с ним эля? Поболтать о тех временах, когда никто и не слышал о Молодых Богах? Или о самих Великих, которые не придумали для побежденного лучшей кары, чем бессильная жажда мести?
Голос Одина креп и эхом отдавался от стен, заполнив собой все пространство хижины. И девочка с трудом сдерживала дрожь в руке.
— Хрофт, — наконец начала она так тихо, что первые слова потонули в громовых раскатах голоса Родителя Ратей, — Хрофт понял бы, чего я хочу.
— Чего же ты… хочешь? — насмешливо проговорил Один.
— Хочу, чтобы все было как раньше! — с вызовом, брезгливо скривив губы, выкрикнула девчонка. — А если не получится — отомстить.
— Кому? — Один сделал шаг навстречу гостье, но та отступила, почти к самому очагу. Перешагнула через лавку, словно полагая, что это смехотворное препятствие между нею и хозяином хижины может дать хоть полмгновения лишних, чтобы ответить на внезапный удар.
— Хедину, — едва слышно прошептала она, — твоему другу Хедину. Я хочу заставить богов все исправить. Хедин обещал — и должен выполнить свое обещание. А если нет — я попробую отомстить. И ты, Хрофт ли, Один, поможешь мне.
Отец Дружин нехорошо усмехнулся в густые усы и перешагнул разделявшую их скамью.
— Зачем МНЕ помогать тебе? Из сверхчеловеческих сил у тебя, я вижу, есть лишь глупость и дерзость. Но я достаточно видел наглых девок… — проговорил он, и от того, как звучал его голос, страх, казалось, парализовал все вокруг. Затих ветер, и само время замедлило бег, сгустившись в плотную завесу безмолвия.
И в этой вязкой тишине прозвучал ответ. Прозвучал не сразу, словно девчонка не была простой смертной. Словно была неуязвимой для магии и силы. Словно не ее в любое мгновение одним движением пальца мог уничтожить стоящий перед нею Древний Бог.
— В детстве… — начала она, словно припоминая старую, известную всем легенду, — дедушка любил рассказывать мне разные истории. О магах, героях, даже о богах. И была одна сказка. Сказка о новорожденном боге. К его колыбели пришли три старухи, древние как мир. И две из них, любуясь младенцем, предрекли ему счастье. И только третья усмехнулась и сказала: младенец не проживет дольше свечи, что горит в изголовье его кровати. И тогда родители погасили и спрятали эту свечу. А после сам бог, возмужавший и вошедший в силу, укрыл Свечу своей жизни. Укрыл там, где, казалось, никто не сможет ее найти. В горе, у верных друзей, гномов. Он не стал ставить вокруг нее магических ловушек, чтобы ее нельзя было отыскать по следу магии. Он попросил гномов изготовить тысячу тысяч таких же в точности свечей и спрятал свою жизнь между ними… Тебе нравится сказка, Хрофт? — внезапно спросила девушка, тотчас отпрыгнув в сторону. И выброшенная вперед рука Одина схватила лишь пустоту.
Отец Дружин зарычал и кинулся на девчонку, но та в одно мгновение вцепилась в свечу двумя руками, собираясь переломить.
— Стой, Древний! — крикнула она. — Я не хочу твоей смерти. Я хочу лишь помощи. Не в мести. Месть у каждого своя. Просто дай мне достучаться до Хедина. Он не станет слушать смертную, не станет слушать девчонку, даже если эта девчонка приведет с собой целую армию. Но если рядом со мной будешь ты, Старый Хрофт… Он послушает.
— Можно подумать, тебе есть что сказать, — огрызнулся Отец Дружин. Не сводя с девушки взгляда, в котором сквозь пелену ярости мелькнуло удивление, а потом что-то еще. Неразличимое. Странное. Похожее на невысказанный вопрос и еще — на надежду. — И чего же ты хочешь от Хедина, девочка? — Хрофт, казалось, решил оставить попытки вырвать свечу у своей странной гостьи. Он повернулся к ней спиной и начал разводить огонь в очаге. Девчонка стояла все в той же позе, сжимая обеими руками свечной огарок.

Глава 2
Десятью годами ранее

Паром двигался медленно. Тяжело стонали под весом возов доски. Вода захлестывала через край, и на копытах и бабках лошадей, что стояли у самого борта, блестели алмазами капли.
Кони фыркали, люди бранились и толкались, стараясь переменить положение. Дорога на Хединсей оказалась долгой и тяжелой даже для самых опытных воинов. Одно дело — битва, где есть свобода мечу и руке, где рубишь и колешь, покуда есть силы. И совсем другое — удушающая теснота парома, многочасовое изнуряющее ожидание, без движения, почти без воздуха. Потому что над толпой, в которой смешались в адской окрошке люди, лошади и телеги, словно купол, стоял терпкий и вязкий запах железа, немытого тела да прелого исподнего.
— Дыши, Руни, давай же, вдохни, — древний, выдубленный временем старик лекарь настойчиво совал склянку под нос бледной девчушке лет восьми, что пыталась удержать дурноту, взобравшись на борт парома. Стоящая рядом лошадь переступила ногами, едва не столкнув девочку в воду. Старик ухватил внучку за край рубашки и снова сунул ей под нос свою склянку. Девочка, белая как фартук мельника, отвернулась, не желая поддаваться на уговоры деда, задрала покрасневший нос, но тут ее снова замутило. Под хохот соседей девчонка перегнулась через борт, и дед едва успел убрать от ее лица растрепанные волосы.
— На кой ты, старый мухомор, ее-то с собой поволок? — буркнул кто-то, кому не были смешны страдания несчастной Руни. — Или думаешь, Новым Богам нужна клятва твоей посвистушки? Она вон, не ровен час, кишки выблюет.
Кто-то вновь захохотал, кто-то зло плюнул за борт. За последнюю четверть часа паром, казалось, ничуть не приблизился к берегу острова. Белые башни были все так же далеки. Другие паромы ползли рядом. То здесь, то там слышались брань, лязг доспехов, фырканье лошадей и изредка — чей-нибудь недобрый хохот.
— И верно, дед, оставался бы со своей немощной в деревне, — вклинился другой, здоровяк со спутанной, торчавшей веником рыжей бородой. Уставшие от перепалки и тесноты люди нашли наконец того, на ком можно было выместить злость и усталость. — Сказано же: воинов бог Хедин на Хединсей призывает! Нешто ты или твоя малолетняя — воины? Она у тебя и меча-то не поднимет — пуп развяжется…
Старик даже не поднял глаз. Он лишь тянул и тянул внучку за полу вниз, под морду убогой пегой лошади, да совал ей в лицо склянку. Не желал, видно, старый лекарь гневить судьбу, потому и отводил глаза, как отводят те, кто хоть раз бывал крепко бит.
А вот девчонка, бледная и страшненькая от дурноты, худющая настолько, что ключицы едва не прорывают рубашку, явно умом и осторожностью пошла не в деда. Она задрала голову, желая ответить насмешнику. Тонкие губы искривились так презрительно, словно среди вони и давки стояла, едва держась за борт парома, не тощая малявка, а эльфийская принцесса. Она даже начала что-то говорить, но старик дернул ее за полу так сильно, что девчонка не удержалась на ногах и упала. Раздался новый взрыв хохота. Дед нырнул вниз вслед за маленькой дурочкой и вполголоса забормотал ей что-то наставительное. Девчонка насупилась, замолчала и больше не пыталась отвечать на насмешки. Однако выходка малявки немного смягчила звереющих от духоты и долгого бездействия воинов. Некоторые начали перешучиваться, кто-то пустился в рассказы о былых битвах. Да так заврался, что слушавшие его хохотали от души, забыв про наглую девчонку и ее деда.
А старик оправился от испуга, понял, что гроза миновала. И стал понемногу заговаривать то с одним, то с другим невольным соседом. И из этих разговоров стало ясно, что зовут его Ансельм и он лекарь. А девчонка — его внучка Рунгерд. И взял ее с собой старик лишь потому, что оставить девчонку не на кого. Сирота. В деревне народ всякий, испортит кто девку, пока дед на Хединсей к Хедину, всеблагому и милостивому, ездит, и что с ней делать. А так — всяко под присмотром, под рукой.
Слушали его вполуха. Потому как старик и не скрывал, что идет на поклон к богам с какой-то своей просьбочкой. Старый попрошайка-лекарь еще бубнил что-то, но на него уже не обращали внимания.
Девчонка примерно сидела возле ног деда минуту или две, но, улучив момент, когда дед предпринял новую попытку заговорить c очередным невольным соседом, на четвереньках проползла под животами лошадей, доставая из сапога крошечный, почти игрушечный ножик. Нырнув в толпу воинов, гогочущих над очередной сальной шуткой, малявка ужом просочилась между ногами и древками и неловким, но быстрым и легким движением шаркнула своим игрушечным ножичком под внушительным животом рыжебородого шутника. Тотчас к ней в ладошку упал худой кошель балагура. Руни юркнула обратно в опасное укрытие между ног нервно притопывающих лошадей. И только когда она уже присела вновь возле деда, рыжебородый заохал и разразился ругательствами, потому что его штаны медленно поползли вниз, открывая новым приятелям поросшие медным мехом кривые ноги вояки.
— Руни, — зашипел дед тихо, так что среди гомона и смеха, центром которого оказался рыжебородый толстяк, никто не услышал его, кроме притихшей Руни, — ты что творишь, паскудница? Жалел, порол мало… Так вот теперь этот господин вышвырнет нас с тобой за борт да похохочет с дружками, как ты пузыри пускать станешь…
— Он надо мной смеялся, — огрызнулась Руни, стараясь повернуться так, чтобы дед не заметил кошелька, спрятанного за пазухой, — а сам и не приметил, как я ему с зада штаны срезала. Надо было спереди оттяпать. Он бы и не хватился, мало ли что там под брюхом болтается. Вот тогда посмеялся бы он…
— Посмеялся бы, уж поверь мне! — Старик ударил внучку по щеке, любя, жалеючи — только ладонь скользнула по русым вихрам, но на щеке девчонки тотчас загорелся румянец гнева и стыда. — Не смей, не смей больше. Тебе жизнь не дорога, так обо мне подумай. Дождешься зла, покуражатся над тобой, моей старости не пощадят. И богов не прогневят, потому что храбрость и добрый меч богам милы, а девки для того и на свет родятся, чтобы их…
Старик не успел договорить. Кто-то тронул его за плечо.
Альв будто соткался из воздуха. Еще мгновение назад никого не было рядом, только фыркали да тревожились лошади. И вот перед Ансельмом вырос высокий, худой и совсем молоденький на вид альв в длинном зеленом плаще, насколько можно было судить о возрасте по этим совершенным лицам, что достались народу альвов от их создателей Перворожденных. Длинные темные волосы стекали по плечам чужака как расплесканный деготь. Прозрачные, цвета молодой листвы глаза внимательно смотрели — нет, не на лекаря — на сжавшуюся, словно готовый к отчаянному броску зверек, девочку.
— Мне понравилось то, что ты сделала, — сказал он ласково, протягивая ей руку, — ты могла бы пойти со мной.
— С какой стати? — возмутился старик лекарь, шаря глазами по толпе в надежде, что кто-то заметит наглеца альва и поможет дать зарвавшемуся юнцу укорот.
— Эта девочка нуждается в хорошей пище и обучении. — Альв чуть склонил голову набок, рассматривая старого Ансельма, как рассматривают жука, внезапно обнаруженного в центре полевого цветка. — Ты, старик, видимо, лекарь? И лекарь дурной, иначе девочка не была бы так худа. И судя по твоему изношенному плащу, давно на мели. А из нее, — альв показал тонким изящным пальцем на девчонку, — может выйти воительница, даже несмотря на то что это всего лишь простая смертная.
Руни все еще смотрела на чужака исподлобья, но в ее глазах, помимо страха и недоверия, мелькнуло и удовольствие от странной похвалы альва.
— Шли бы вы своей дорогой, молодой господин. — Со странной смесью подобострастия и раздражения старик попытался встать между альвом и Руни. Но красавец чужак был выше лекаря на полторы головы. Он просто продолжал ласково смотреть на девочку поверх обвисших полей старой шляпы врачевателя. Лекарь попытался выпрямиться, расправить худые старческие плечи, но тут за спиной молодого альва появились еще двое. Нет, они не соткались из воздуха. Эти двое вынырнули из толпы, что все еще гудела после происшествия с рыжебородым. Альвы приблизились. Один остановился поодаль, продолжая переговариваться о чем-то с высоким сухопарым старцем. Другой окинул взглядом своего молодого товарища, старика, девчонку-заморыша и, мгновенно разобравшись, что к чему, тихо и жестко произнес:
— Старик, этот благородный альв желает купить девочку. Какова твоя цена?
— Ах ты, остроухое отродье! — завопил старик, так что гомон на пароме сразу стих. Множество глаз устремились на беднягу-альва, и смотрели эти глаза очень нехорошо. — Мало вам того, что Всеблагой Хедин дал вашему племени? — заметив обратившиеся к ним взгляды и сурово сведенные брови воинов, во все горло заблажил старик. — Уж и не знаю, за какую такую помощь! Так теперь внученьку! Единственную! Сиротинку! Да чтоб я вашему племени изуверскому на поругание отдал?!
Будь помощь нужна старому попрошайке, едва ли кто из стоящих рядом пошевелил бы пальцем. Но дома у каждого второго осталась на печи такая вот малявка Руни — пусть и не похожая на эту маленькую гордячку в поношенном платье, но такая же хрупкая, уязвимая, ручки — две в отцову ладонь скроются по запястье. И не вернись отец из боя — тоже была б сирота.
— Отец и братья у тана Хагена на службе головы сложили, — продолжал причитать дед, умоляюще протягивая руки то к низкому серому небу, то к тем, кто еще недавно осыпал его насмешками. Альвы стояли неподвижно, и лишь тот, что разговаривал со старцем, неодобрительно покачал головой, недовольный тем, что каприз молодого господина привлек столько внимания.
— Успокойся, добрый человек, — уверенно произнес тот альв, что предлагал назвать цену. — Мы не желаем зла тебе или твоей внучке. Подобно всем вам, — он обвел повелительным жестом придвинувшуюся толпу, — мы с братьями идем на Хединсей, чтобы принести клятву Новым Богам и предложить свои мечи и знания великому тану Хагену. И, я надеюсь, во избежание печального непонимания, могу я предложить тебе, досточтимый лекарь…
— Ансельм, — подхватил старик.
— …лекарь Ансельм, — даже не взглянув на старика, продолжил альв, — и твоей внучке воспользоваться нашим покровительством и гостеприимством на Хединсее.
Смешанные чувства отразились на лице старого лекаря. Ансельм пожил на этом свете и знал, что стоит принять предложение альвов, как он окажется в хорошей комнате, у огня, перед большой порцией недурной еды. Он будет спать на хорошей кровати. Лучше той, что осталась дома в деревне. Но рискует, проснувшись, обнаружить, что зеленоглазый молодчик увел Руни, оставив ему на столе горсть медяков.
Голос крови победил упрямое урчание желудка. Лекарь отрицательно покачал головой.
Альвы не пытались снова раствориться в толпе на пароме. Плотная стена воинов окружила их. И все могло бы закончиться худо, если бы в этот самый момент кто-то не крикнул с берега: «Бери правей!» И все вдруг увидели, что, такие далекие еще несколько минут назад, белые башни Хединсея приблизились, нависли над самыми головами. И соседние паромы, один за другим, уже приставали к берегу. Растеряв всю суровость, воины принялись торопить паромщиков.
Пользуясь суматохой, юный альв наклонился к Руни и шепнул, едва касаясь тонкими губами ее зарумянившегося от смущения уха:
— Если однажды ты захочешь чего-то большего, чем срезать кошельки, знай, что кто-то в Альвланде ждет тебя, маленькая смертная.
Руни совершенно смутилась, опустила глаза. А когда подняла, безымянный альв и его спутники уже смешались с толпой, торопившейся к воротам.

Казалось, весь Хединсей стал в одночасье подобен парому. Заполненный людьми, гномами, альвами, он гудел, как улей, ожидая явления Новых Богов. Кое-где в толпе виднелись громоздкие фигуры гоблинов — избранных из числа тех, кто удостоился чести лично принести присягу Хедину и Ракоту.
Те, кто прибыл на Хединсей заранее, спасаясь от духоты, сидели на каменных плитах в тени навесов, разложив прямо на камнях захваченную в дорогу еду. Кто-то спал. Те, кто спускался на берег со все прибывающих паромов, присоединялись к сидящим. Постепенно все пространство, все ниши, проемы, каждая пядь узких улочек — все оказалось заполнено народом. Вновь прибывшие, сперва осторожно выбиравшие место, куда опустить сапог, вскоре перестали церемониться, наступая на ноги, руки, фляжки, отшвыривая сапогами надкушенный хлеб, неосмотрительно положенный кем-то на край плаща. Всюду бранились, то и дело вспыхивали драки.
Те, кто уже не надеялся раздобыть место в крепости, укрывшись плащами, накидками, а кто и тулупами, спали в привязанных у берега лодках. Благо, волей Новых Богов, погода сжалилась над Хединсеем, и хотя низкие темные тучи медленно ходили над его белыми башнями, возле стен царило полное безветрие и ни одна капля дождя не потревожила тех, кто прибыл на божественный зов.
В одной из лодок, хозяину которой посчастливилось попасть внутрь крепости, спал старик лекарь. Руни сидела на корме и следила за движением туч. Мучимые безветрием, они, словно могучие воины, набившиеся в хединсейскую крепость, напирали друг на друга, наливаясь темнотой. И, казалось, одного-единственного дуновения ветра достаточно было, чтобы их молчаливое недовольство переросло в грозный ропот, чтоб уязвленная гордость, бродящая в этих сизых, нависших над самым морем тучах, вырвалась на свободу, рассекла небо мечами молний.
Руни запрокинула голову, стараясь силой мысли заставить тяжелые облака разойтись в стороны. Она представляла, как наливающиеся грозовой синевой громады расступаются, открывая только для нее кусочек неба. И в этой прозрачной льдистой голубизне распахивается золотая, щедро украшенная алмазами и причудливой резьбой дверь. И из нее появляется отец. А за ним — одетые солнечным светом братья. Отчего-то казалось, что герои, павшие на поле боя, должны жить там, за облаками, в золотом сиянии. В руках у них должны гореть колдовским светом чудесные мечи. И волосы, не такие, как при жизни — такие, как у того альва, что говорил с ней на пароме, — гладкие, ниспадающие волнами на плечи волосы их будут излучать свет, когда по одному лишь слову того, кто истинно верит, бог Хедин призовет ушедших обратно, подарив новую жизнь. И Руни молилась, безмолвно и горячо, чтобы все было именно так. Достаточно лишь попросить всемилостивого Хедина. И дед попросит, он обещал. И тучи, широкими плечами закрывающие небесные врата, позволят отцу вернуться.
Глаза девочки сами собой заполнились слезами, отчего по рыхлой гряде туч поплыли радужные пятна. Руни моргнула раз, другой, надеясь остановить закипающие слезы. Капли слетели с ресниц, но сияние не исчезло. Напротив, оно ширилось, росло, прожигая в облачной пелене огненное око. И вот уже все небо над головой девочки заполыхало нестерпимым огнем. И из этого огня появился Он. Могучий, громадный как гора, прекрасный как грозовое море. Величественный воин, восседающий на спине удивительного чудовища, сплошь покрытого антрацитовыми перьями. Чудесный всадник спускался с небес, казалось, прямо к ней, Рунгерд. Его пронзительно-синие глаза смотрели ей в душу, и алый плащ бился и трепетал за спиной прекрасного небесного варвара. И сердце Руни забилось и затрепетало с ним в такт.
Подняв руку в приветственном жесте, бог со своей небольшой, но ужасающей свитой, в которой смешались самые жуткие, самые немыслимые творения Тьмы, пронесся мимо под ликующие возгласы воинов, которые тотчас потянулись на новый штурм ворот, желая оказаться поближе к богам.
Руни выскочила из лодки и понеслась следом. Ей не составило труда пробраться через толпу. Она ныряла между ногами людей и лошадей, резала ножичком мешавшие движению плащи. Ее волокла вперед непреодолимая сила — желание еще раз поймать взгляд синеглазого бога, жажда увидеть его, увидеть близко, закручивалась тугим комом где-то в животе, где еще совсем недавно говорил лишь голод.
Рунгерд вынырнула из толпы, как юркая рыбешка из рук старика. Ее не остановили. Но перед собой она увидела не красавца варвара — тот парил высоко над головами людей и башнями крепости, а кого-то совсем другого. Он не был высокого роста, не был необычайно широк в плечах, но что-то в его взгляде, темном, властном и страшном, заставило Руни попятиться. Однако толпа не дала ей скрыться.
— Хедин, бог Хедин, — зашептали сзади, и у Руни похолодели руки.
Великий Хедин, Хедин, Познавший Тьму, вышел к воинам простым смертным. Ни сияния, ни магических причуд, ни чудовищ — ничего. Словно стесняясь собственной божественности, он поднял руку, приветствуя всех. В ответ ему взметнулись сотни рук. И вот тут не обошлось без магии, потому что только она могла позволить полутора тысячам людей, задавленных толчеей в разных частях крепости, видеть и слышать бога так, как если бы он стоял от них в двух шагах.
— Я и мой брат, — проговорил Хедин в установившейся за мгновение оглушительной тишине, — приветствуем всех, кто пришел на наш зов.
Толпа ответила радостным ревом и звоном оружия, к которому присоединилось гулкое рычание спутников Ракота, чудовищ крылатых и бескрылых. Многие из них расположились на шпилях башен и крышах, вцепившись когтями в карнизы и трубы.
— Мы вышли из Великой Войны, — проговорил Хедин негромко, но его голос покрыл рев толпы. — Вышли с победой. Но у нас… еще остались враги. Я и мой брат, мы — не прежние, Молодые Боги. Мы не станем прятаться в Обетованном. Мы не станем грозить издалека. Мы не сдадимся. Я — не побегу ни от кого. И я знаю, что вы — тоже. И потому я позвал вас сюда. Потому явился перед вами в теле смертного. Чтобы вы, каждый из вас, ваши внуки и правнуки знали, что я — с вами! Я сделал смертного моим учеником. И сегодня я даю клятву верности всем вам. И в ответ ожидаю верности. Сейчас, когда наши враги ищут любую, даже самую малую брешь, чтобы нарушить этот, едва установившийся мир и равновесие, ваша верность — вот то, о чем я прошу. Прошу уберечь себя и свои семьи от тех, кто хочет взять силой ваш дом и наш мир, и — более всего — от тех, кто станет искушать вашу душу, соблазнять обещаниями власти и силы, сулить неисчислимые богатства. Не на богах держится Упорядоченное. Мы лишь те, кто поддерживает его в равновесии и мире. Оно стоит на каждом из вас. Покачнется один — оно выстоит. Но если враг, искуситель найдет дорогу к вашим сердцам…
Хедин замолчал, давая каждому возможность увидеть перед мысленным взором то, от чего ужас рождается в душе, и содрогнуться от этого ужаса.
— Идите в свои дома, идите в свои города. И храните мир, — продолжил он почти печально.
— Идите. И мы будем с вами незримо, — прогрохотал над толпой голос того, кто носил имя Повелителя Тьмы. Ракот на своем летучем чудовище двинулся по небесам вокруг острова, продолжая взывать и вещать.
Но Руни даже не взглянула на него.
Она лишь сделала шаг вперед, туда, где стоял Хедин. Новый Бог и в смертном обличье внушал страх. Брови его грозно сошлись к переносице, губы были сжаты в тонкую линию. Глубокая складка усталости и неизбывной боли залегла в углу этих губ.
Но при взгляде на выступившую вперед девочку лицо Хедина чуть смягчилось.
— Чего ты хочешь? Принести мне и моему брату клятву верности? — с едва уловимой улыбкой спросил он.
— Нет, — ответила Руни, холодея от собственной дерзости. — Я хочу попросить тебя… сдержать обещание.
— Я… что-то обещал… тебе? — Новый Бог недоуменно поднял бровь, устремив на девочку пронизывающий взгляд: надменный, насмешливый и одновременно полный печали.
— Верни мою семью, — выпалила Рунгерд, для храбрости сцепив в замок руки, отчего получилось что-то вроде молитвенного жеста. — Верни моего отца и братьев, что погибли, защищая твоего ученика, тана Хагена. Все говорят, что ты обещал вернуть тех, кто погиб в битве на стороне Новых Богов.
— Все говорят? — с угрозой произнес Хедин, и в его голосе прозвенел металл. — И ты веришь… всем?
Рунгерд поняла, что все испортила. Она сказала что-то не то. И теперь милостивый Хедин не вернет отца. Не захочет. Лучше бы говорил дед. Он всегда умел подольститься к господам. А она, Руни, способна лишь наломать дров.
Она не успела ответить. Из толпы вырвался растрепанный, лишившийся плаща и шляпы старик Ансельм.
— Нет-нет, — пролепетал он, заталкивая внучку за спину. — Не слушайте ее, о господин наш, милостивый и милосердный.
Лекарь упал на колени, увлекая за собой в пыль и растерявшуюся Руни.
— Сирота, — залопотал он, — девчонка. Растет без отца-матери. Вот и мелет, что на язык лихо положит.
Руни попыталась подняться, но дед снова дернул ее за руку, и девочка ткнулась лицом в пыль.
— Все вы, женщины, одинаковы, — расхохотался Новый Бог, — норовите обменять свою клятву верности на что-нибудь ценное. Вставай.
Рунгерд поднялась, уцепившись за плечо деда. Вытерла рукавом перепачканное лицо, отчего, казалось, стала еще грязнее.
— Ты права. Я обещал вернуть самых отважных и верных. Тех, кто встал на мою сторону и под знамена Хагена в трудные времена. Не одна ты ждешь возвращения своих близких. Но сейчас, когда в чаше мироздания еще не утихли отголоски бури, когда все Упорядоченное лихорадит от последствий минувшей войны, — есть дела более неотложные. Но обещания я исполню. В свой срок.
Одобрительный гул прошел по толпе, жадно ловившей каждое слово небывалого разговора: живого бога — и смертной малявки с перепачканным пылью лицом.
— Наступит время, и, если это возможно, я верну тех, кто тебе дорог. Верну каждого. И сегодня я прощаю тебе твою дерзость, — в голосе Нового Бога прозвучала стальная снисходительность, — и принимаю твою клятву верности.
— Тогда… пока я ее тебе не даю, — выкрикнула Руни.
Казалось, не мгновение — доля мгновения, и небо расколется над головой Рунгерд. Взгляд Хедина прожег ее насквозь. Но старый Ансельм втащил внучку в толпу и поволок прочь. Перед ними расступались, как перед прокаженными.

Глава 3

— Я хочу, чтобы Хедин исполнил свое обещание, — проговорила девушка, пристально следя за каждым движением Одина. В очаге заплясал желтый язычок огня. Отец Дружин придвинул к нему руки.
— Привычка, — просто сказал он, словно самому себе. — Когда я был еще Хрофтом, озлобленным старым Хрофтом, которого ты так хотела видеть, я больше всего, больше Молодых Богов и предателей магов, больше служащих им гнусных тварей ненавидел холод. В Хьёрварде в это время такие холодные ночи. Смертные ведь тоже страдают от холода? Хочешь, подойди к огню.
В голосе Одина звучала искренняя забота. Но Руни слышала много сказок о его мудрости и хитрости, поэтому осталась стоять в той же напряженной позе, сжимая в руках свечу.
— Ты смешна, — продолжил Древний Бог, поворачивая ладони перед разгорающимся огнем. — Смешна и глупа. Ты угрожаешь мне, не доверяешь и все же уверена, что я соглашусь помочь. Ты явилась ко мне, вооруженная сказкой и нелепой верой в то, что сам бог Хедин что-то задолжал тебе. Поверь, если бы я желал убить тебя, то ты уже была бы мертва. Если бы мне требовалась твоя боль — ты страдала бы так, что сам Демогоргон пришел бы забрать тебя с собой, чтобы избавить от этих страданий. Так что не глупи и садись к огню. Приближается ночь. Время Живых скал. И если ты пожелаешь уйти сейчас — это будет худшим способом самоубийства. А я не хочу слышать сквозь сон твои крики и плач, когда Скалы станут выпивать твою душу и истязать твой разум. Я гостеприимный хозяин.
— Я ощутила твое гостеприимство, Древний Бог, — пробормотала девушка, все же пряча свечу в сумку и усаживаясь к огню, — когда моих воинов давили Стражи, стерегущие подходы к твоему жилищу.
— И как же ты миновала детей Живых скал? — спросил Один равнодушно, словно ответ вовсе не интересовал его.
— Меня вела моя звезда, — уклонилась от разговора гостья, протянула руки к огню, как это несколько мгновений назад делал сам хозяин.
— Значит, эта же звезда привела тебя… к Свече?
Девушка не ответила. Они сидели молча. Небо, видимое через единственное окно Хрофтова жилища, постепенно наливалось чернильной темнотой. Прямо над перекрестьем рамы вспыхнул далекий дрожащий огонек, затем еще один. Девушка мучительно боролась со сном. И хотя под глазами незваной гостьи залегли глубокие тени усталости, ее напряженный взгляд горел темным огнем. Одину был знаком этот пламень. Он помнил себя таким же. В тот день, перед битвой на Боргильдовом поле. Все чувства, божественный разум и примитивный животный инстинкт — все восставало против того решения, что он принял. Но воля и гордость гнали его вперед, навстречу Молодым Богам и их ратям. Без надежды победить. Может, и ему, как этой девочке, что-то шептало в висок: «Удача любит дерзких». Это теперь он знал, что удача любит терпеливых и мудрых. Осторожных, как Хедин.
В тот день на Боргильдовом поле он потерял всех. И много веков учился быть терпеливым и мудрым, чтобы отомстить. Но месть не принесла облегчения. Он вернул себе имя. Вернул силу. Вернул величие. Осталось лишь одиночество, жадно терзавшее его душу. Одиночество, которое он поил кровью врагов, своих и чужих.
И тут… эта девочка. И свеча. Свеча, которую он спрятал и не ожидал увидеть в руках обычной смертной. Та самая Свеча. Узнать ее могли лишь те, кто остался навек на Боргильдовом поле.
А может, кто-то сильный и жестокий, не насытившийся его многовековыми страданиями, решил вновь сыграть с ним злую шутку, заставив поверить в то, что один из тех, Древних, сумел вернуться. Выбраться из далеких чертогов Демогоргона. Что кто-то из его друзей, сыновей, соратников, в том или ином обличье, ступает по земле в одном из миров Упорядоченного. Возможно, здесь, в Хьёрварде. И зов, так неожиданно прервавшийся, был его зовом.
Раненная горькой стрелой надежда взметнулась в душе Хрофта. Он бросил взгляд на девчонку. Она опасливо положила руку на сумку. Видимо, все еще думала, что обладание Свечой защищает ее от жестокой расправы Древнего Бога.
«Кто ведет тебя? — мысленно вопрошал Один, тончайшими нитями заклинания прощупывая пространство вокруг девушки, дома, магическим взором оглядывая склоны Живых скал. Но нигде не чувствовалось и следа магии. — Кто подсказал тебе, какая из тысяч свечей — моя?»
Пристальный, испытующий и вопрошающий взгляд Одина заставил девушку поежиться, поплотнее запахнув плащ. Она отвела глаза, напряженно вслушиваясь в тишину за стенами хижины.
— Рунгерд, — наконец нарушила она это тягостное безмолвие. — Меня зовут Рунгерд. Дочь мечника Торварда, внучка лекаря Ансельма. Но в народе меня зовут просто Девчонка.
— Народ уже дал тебе имя? — отозвался Один, по-новому глядя на тощую нескладную фигурку девушки.
— Да, у меня есть имя. И есть воины, что готовы идти за мной, — с достоинством проговорила Рунгерд, словно не она еще недавно зябко куталась в плащ, стараясь укрыться им от пристального взгляда Древнего Бога. — Есть даже маги, что готовы присоединиться ко мне. Но для того, чтобы добраться до Новых Богов, мне нужен ты, Великий Один, Владыка Асгарда, Родитель Ратей…
— Довольно имен, — прервал ее хозяин хижины, — ты можешь звать меня Хрофтом.
Рунгерд улыбнулась, мгновенно став старше и женственней.
— Благодарю, что согласился выслушать меня, Великий Хрофт, — сказала она, вынула из сумки и протянула хозяину дома круглую фляжку. — Это эль, — торопливо добавила Рунгерд, пока Хрофт вертел в руках фляжку, думая, принять ли этот знак мира или отвергнуть, чтобы девчонка не забывала свое место. — Я не знала, придешь ли ты на зов, и…
— Приготовила мне подношение? Эль?! — Хрофт расхохотался, так что эхо заметалось под потолочными балками. — Я что, домовой? И как же ты звала меня?
Лицо и шею Руни залил румянец стыда и обиды.
— Так, как зовут богов, — бросила она глухо. — Молитвой.
Так вот чей полный отчаянья зов привел его в Хьёрвард. Видно, этой дерзкой гордячке действительно нужна помощь, раз отголосок ее зова добрался до Хрофта так скоро, отразившись в зеркалах тысяч миров, чтобы быть услышанным. Древний Бог приложил губы к горлышку фляжки. Эль оказался превосходным.
— Видно, молишься ты лучше, чем владеешь мечом, — насмешливо проговорил Древний Бог, видя как и без того алые щеки девушки становятся пунцовыми от подступающего гнева. — И ты решила, что если встретишься с Хрофтом, то он ради смертной девчонки пойдет против Хедина? Или это тоже рассказал тебе дед?
— Нет, — ответила девушка, устремляя взор на огонь в очаге. — Это говорил отец. Он говорил, что Хедин и Хрофт — те, кто будет держать Упорядоченное на своих плечах, обливаясь кровавым потом, только для того, чтобы мы, смертные, гномы, альвы и их родители, Перворожденные, жили. И потому каждый, кто знает, что такое честь, не усомнится в том, кому отдать свой меч.
— Твой отец был глуп, раз находил время так высокопарно говорить с сопливой девчонкой. — Хрофт снова отхлебнул эля и вернул фляжку гостье.
— Он говорил это не мне. — Девушка, не повернув головы, взяла не принятый богом дар, но не сунула обратно в сумку — продолжала безразлично вертеть фляжку в руках. — Он говорил это моим старшим братьям. И все они, все трое, ушли вместе с отцом, чтобы встать под знамена хранимого судьбой тана Хагена. Отец погиб в храме Ямерта, принял в грудь шар пламени, предназначенный для его тана. Тормунда и Торлейва превратили в кровавое месиво палицы древесных великанов когда-то кроткой Ялини. Последнего, Вегеста, сожрали муравьи великого мага Мерлина на волшебном острове Авалон. И я даже не знаю, где упокоены кости тех, кого я любила. Но мне часто снится ком колдовского пламени, летящего мне в грудь. И тысячи огромных муравьев, жадно щелкающих жвалами. Может, было бы легче не знать, как они ушли. Но Фьялар, друг Вегеста, счел по-своему. Он пришел к нам в дом, чтобы утешить вестью о том, что отец и братья умерли героями, сжимая в руках верные мечи.
Он сказал, что Новый Бог Хедин обещал вернуть самых преданных из людей своего ученика.
И я, и дед — мы поверили.
Я продолжала верить, даже когда Новый Бог Хедин посмеялся надо мной. Но потом умер дед. И я осталась одна. Ты знаешь, Великий Хрофт, каково это. И эту тоску, что внутри, оказалось нечем заполнить. Нечем, кроме желания отомстить. От отца мне досталась любовь к мечу, и только впервые напоив его кровью, я поняла, что не могу просто ждать, когда Хедин исполнит свое обещание. Поэтому я прошу тебя о помощи, Хрофт. От тебя не потребуется многого. Я не прошу тебя пойти против дружбы с Новыми Богами. Просто дай мне шанс еще раз увидеть надменное лицо бога Хедина и спросить, когда он намерен выполнить обещанное.
Хрофт устало вынул фляжку с элем из рук девушки, одним глотком осушил ее почти до дна и привычно выплеснул в огонь остатки.
— Зачем тебе это? Даже если Хедин вернет твоих родных, тебе, мятежнице, этого не увидеть. Ты, почитай, уже мертва за одни только слова, что наговорила здесь. За одни только твои мысли. Единственное, что удивляет меня сейчас, что ты и твои воины еще живы. И тебе хватает глупости и дерзости требовать?!
Рунгерд встала и, обойдя вокруг очага, двинулась к двери, чуть приотворила ее, так что свежий, пахнущий травами ночной воздух ворвался в хижину. Пламя в очаге заколебалось, качнувшись навстречу чистому дуновению ночи.
— Мне ничего уже не нужно, — ответила она после короткого задумчивого молчания. — Признаться, я уже не помню отца. Не помню братьев. Но помню лица тех, кто ждал и не дождался милости от Новых Богов. И я хочу напомнить Хедину о той клятве верности, которую он принес тогда на Хединсее. У богов множество дел, более важных, чем слезы смертных. Они борются с врагами, мощь и силу которых мне не дано даже представить. Я это понимаю. Мы, люди, всего лишь песчинки, изредка попадающие в сандалии богов и магов. Но разве мы — не часть того, что само Упорядоченное вверило им для защиты? Молодые Боги бежали, и их место заняли Новые, но для тех, кто всю жизнь пахал и сеял, ничего не переменилось? Ведь ты, Отец Дружин, ты летишь на своем белоснежном Слейпнире на зов смертного воина, последним вздохом просящего тебя о помощи? Так отчего Хедин перестал слышать людей?
Ночной ветер шевелил полы коричневого плаща девушки и темные пряди волос. Там, за пологом ночи, скалы жадно тянулись к живому, надеясь получить свою долю крови и чужого страдания.
— Видно, я зря надеялась на то, что ты поймешь, Владыка Асгарда, — едва слышно сама себе ответила девушка. И, словно повинуясь зову Скал, сделала шаг за порог, другой, третий.
В одно мгновение Хрофт оказался рядом с ней, втащил за руку в хижину, захлопнул дверь, заставив Живые скалы испустить едва слышимый разочарованный вздох.
— Я услышал тебя, — сказал Древний Бог, отпуская руку девушки. Она потерла плечо, удивленно взглянув в лицо Хрофта. — Я помогу тебе встретиться с Хедином. Возможно. И я пойду с тобой.

Они двинулись в путь утром, едва рассвело. Смыв ледяной водой из колодца усталость и тревоги бессонной ночи, Рунгерд забросила на плечо свою тощую сумку, взяла арбалет, с грустью посмотрела на то, что осталось от доброго гномьего меча. Едва ли ей повезет раздобыть еще один такой же.
Она уже миновала половину пути через котловину, когда ее догнал Хрофт. Слейпнир коротко фыркнул, когда Отец Дружин подхватил девушку за шкирку, как котенка, и усадил перед собой в седло. Белые бабки коня мелькнули в небе высоко над головами Каменных Стражей. Рунгерд вцепилась в длинную гриву Слейпнира, так что тот обиженно заржал, но Хрофт коротко шепнул ему что-то, и конь стрелой понесся вниз, туда, где, изумленно глядя в небо, остановился небольшой отряд.
Альвы поторопились скрыть удивление, опустили глаза, словно явление белоснежного жеребца и его могучего седока было для них чем-то обыденным. Рунгерд, пытаясь унять дрожь в руках, спешилась первой. Быстрым шагом двинулась к своим, коротко отдавая приказы. Хрофт спешиться не успел.
Внезапно воздух наполнился едва уловимым потрескиванием магических разрядов. Паутина чужой волшбы ткалась вокруг них с такой быстротой и мастерством, что альвский колдун едва успел сплести отражающее заклятье, чтобы уберечь своих воинов от чьего-то не слишком сильного, скорее предупреждающего удара. Однако даже этот, вполсилы, удар в клочья разорвал защиту альвов. Колдун приготовился закрыть отряд новым заклятьем, но было понятно — он не успеет. Однако, к общему удивлению, не последовало ничего магического: ни шара огня, ни ледяных игл — ничего, что ожидал увидеть или почувствовать Хрофт. Вместо этого по склону навстречу альвам и их предводительнице двинулись два жутких создания. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять, что никакая природа, никакой мир, даже безумный от рождения или потерявший разум от нескончаемых катастроф и войн, не мог бы создать такое. Это были творения изощренной, прихотливой фантазии мага.
Они передвигались на двух ногах, упруго раскачиваясь при беге. В каждой из шести рук этих, казалось, соткавшихся из воздуха чудовищных воинов сверкал меч. Множество блестящих зрачков покрывали их торсы и спины, и взгляд этих обнаженных, не скрытых веками желтых глаз был полон такой страшной решимости, что альвский колдун замешкался, не зная, какую магическую защиту предпочесть, чтобы хоть на пару мгновений — нет, не остановить — замедлить тяжелый, но стремительный бег пугающего противника.
Рядом с растерявшимся волшебником внезапно вырос другой альв, темноволосый юноша в зеленом плаще, до этого спокойно стоявший за спинами других. Он сложил ладони, сплетая сильное и явно чужое колдовство, которое требовало от него чрезвычайного напряжения сил. Остальные, мгновенно выведенные из оцепенения этим движением, обнажили мечи, приготовившись сражаться. Молодой альв был, по видимому, неплохим волшебником, потому что непокорное заклятье наконец подчинилось ему. Между ладонями заклубился едва заметный сизый дым, который постепенно сворачивался в плотный шар. Юноша с чудовищным усилием — так что вздулись вены на его бледном красивом лбу — толкнул шар от груди в сторону того из чудовищ, что было на полшага впереди. И упал, обессиленный, явно не способный более не только колдовать, но и держать меч. Однако, к удивлению Хрофта, удар пришелся в цель. Дымная сфера не полетела в гиганта, она упала у его ног. И тотчас множество сизых бесплотных щупалец опутало ноги исполина, извивающиеся пряди тумана оплели, обездвижив, сначала две, а затем и четыре руки, так что мечи нападавшего со звоном упали на скрытые под тонким слоем мелкого песка камни. Шестирукий, окутанный сетью все выше поднимающихся по его телу щупалец тумана, еще пытался сопротивляться. Он отчаянно и слепо — туман уже закрыл последнюю дюжину желтых всевидящих зрачков — рубил двумя мечами сизые лианы мрака, то и дело нанося самому себе ужасные раны.
Второго монстра встретили мечи альвов. Хрофт не трогался с места. Слейпнир нетерпеливо фыркал, недоумевая, почему хозяин, с таким жаром бросавшийся в любую битву, остается в стороне. Но Хрофт даже не обнажил Золотого меча. Он ждал, что будет делать Девчонка.
Если так она пытается втянуть его в свою игру, сколь бы хитроумна та ни была, Древний Бог не станет играть по чужим правилам, не нарушит Закон Равновесия. Отец Дружин решил подавить закипавшее внутри желание ринуться на помощь альвам и остался недвижим.
Тем временем Рунгерд, потерявшая свой гномий меч в хижине Хрофта, разрядила арбалет в шестирукого. Однако стрелы не причиняли великану вреда. И не могли причинить. Его многоглазое тело окутывало защитное заклинание, рассчитанное именно на мечи и выстрелы из лука или арбалета. И будь Рунгерд хотя бы ученицей деревенского колдуна, она поняла бы это.
Несмотря на свой двадцатифутовый рост, гигант с удивительной ловкостью наносил и парировал удары. Длинные широкие клинки в его руках ежесекундно оказывались в опасной близости от горла или груди одного из альвов. Но воины Руни отличались не меньшей ловкостью, чем творение чьей-то искусной магии. Они уворачивались, стараясь достать шестирукого. Однако мечи только высекали искры, натыкаясь на невидимый панцирь защитного заклинания. Колдун направлял на свирепого и, казалось, непобедимого противника все новые и новые заклятья, пытаясь найти брешь в его колдовской броне.
И только Рунгерд, казалось, после неудачи потеряла интерес к схватке. Она ползала по земле, собирая что-то в свою сумку, из которой торопливо выбросила и фляжку, и весь тот нехитрый и скудный скарб, что считала необходимым носить с собой.
Похоже, сумасшедшая девчонка верила в свою звезду. И Хрофт ждал, что она предпримет.
Мечи альвов по-прежнему встречали в воздухе широкие клинки шестирукого. Но воины Рунгерд явно теряли силы с каждой минутой. Один из них уже припадал на правую ногу. Кровь не была видна на темной одежде, но при каждом движении альва мелкие красные капли летели с правой полы его плаща. Наконец раненый пропустил еще один удар ловкого противника. Отрубленная рука упала на песок, так и не выпустив меча. Следующий удар мог рассечь альва пополам, но не достиг цели.
Виной тому была Рунгерд. Она выпрямилась, подобно маленькой злой пружине, и вытряхнула из своей сумки все, что так кропотливо собирала, — облако мелкого как пыль белесого песка. Ветер тотчас метнул его в желтые глаза великана. Ослепший, он заревел и принялся с удвоенной скоростью рубить мечами, нелепо поворачиваясь вокруг своей оси. Но смертоносные клинки не встречали сопротивления. Альвы тотчас отступили, чтобы дать бой почти освободившемуся от туманного спрута второму врагу.
Хрофт одобрительно качнул головой, не сумев скрыть улыбку. Девчонка была наблюдательна и вправду потрясающе удачлива. Изменись направление ветра хоть немного, и ее дерзкий маневр удался бы едва ли. Несдобровать бы тогда раненому альву.
Но удача Руни хранила ее, как мать хранит самого непутевого из детей. Или, подумал Хрофт, хранит вовсе не удача, а кто-то сильный и мудрый. Возможно, тот, что научен мудрости и осторожности битвой на Боргильдовом поле. Тот, кто указал смертной девчонке Свечу Одина.
Хрофт напряженно вслушался в эфир, надеясь уловить и распутать заклятья, которые свивались вокруг Руни, альвов и их мощного и виртуозно владеющего мечами противника. И уловил их. Не те, что помогали Рунгерд, — другие, направленные на то, чтобы окончательно освободить от альвского заклятья порабощенного туманом и вернуть зрение другому, ослепленному таким простым, бесхитростным и действенным способом. И на мгновение Хрофту показалось, что он узнает эти заклятья. Узнает их рисунок, узнает руку Мага. Сильного Мага из Поколения Хедина.
Хрофт едва не рычал от досады, что рядом нет ни одного из Читающих. Уж они помогли бы ему дознаться, кто обрушил на простую смертную и горстку альвов силу истинной магии. Читающие, те, кто сохраняет все заклятья, наверняка помогли бы ему найти след определенного волшебника. Теперь же Хрофту доставались лишь обрывки тающей в эфире сильной волшбы. И что-то знакомое, ускользающее за мгновение до узнавания, было в заклятьях, что пронизывали все вокруг Девчонки и ее неистово сражающихся воинов.
Ослепший гигант, яростно рубя воздух, так что широкие лезвия мечей превратились в серебряные сферы, чудом не задел Рунгерд. Она прокатилась по земле под ноги противнику. И Хрофт едва успел, не задумываясь, сплести простенькое защитное заклинание. Из тех, которыми пользовались Младшие Боги самой далекой древности. Из тех, что сплетаются сами, направленные тончайшим движением души еще до того, как разум успел оценить опасность. Сильные и изощренные в своем искусстве маги нынешние сочли бы такое заклятье слишком простым и грубым. Но оно дало Девчонке пару спасительных секунд. Руни легко, как разозленная кошка, подпрыгнула и уцепилась за громадные ножны на поясе шестирукого, подтянулась, вцепившись в одну руку, подтянулась снова. И вот уже оказалась на плече исполина. Одно мгновение, и выхваченная из колчана стрела вошла в ухо гиганта чуть ниже края черно-алого шлема. Рунгерд изловчилась, припала к громадному, блестящему от пота плечу и глубже вогнала стрелу ногой.
Шестирукий взревел и начал заваливаться набок. Руни бросилась бегом по его руке, надеясь спрыгнуть, но не успела. Эфесом одного из мечей исполина ее ударило в висок. И Девчонка, нелепо взмахнув руками, полетела вниз.
И хотя Хрофт поклялся, что не позволит втянуть себя в игру Рунгерд, он едва не бросился туда, под ноги гиганта. Не за Девчонкой, за той надеждой, которая заставила его присоединиться к смертной маленькой воительнице и ее безумной затее. Он не мог позволить дерзкой девчонке умереть, так и не сказав ему, кто указал ей на Свечу. Пусть приведет его к тому, кто хранит отчаянную мстительницу. Возможно, к одному из тех, кого он когда-то оплакал. А потом сунет дурную голову хоть в пасть Гарму.
Хрофт уже готов был тронуть Слейпнира и за сотую долю мгновения оказаться рядом с Рунгерд, подхватить ее в седло. Но другая мысль резко отрезвила и остановила его. Кто-то довел Девчонку до его порога, кто-то провел ее через Каменных Стражей и был настолько уверен в ней, что оставил без магической защиты на ночь посреди Живых скал в жилище Древнего Бога, которому достаточно одного слова, чтобы подчинить ее волю и прекратить жизнь. Она сумела найти нужные слова, чтобы Старый Хрофт вернулся и вместе с ней двинулся в путь. Не по тропам Межреальности — по пыльным и каменистым дорогам Восточного Хьёрварда. И кто-то еще, пославший сейчас навстречу Девчонке шестируких монстров, кто-то смутно знакомый, сплетающий вокруг нее сильные, хотя и не смертоносные заклятья, уверен в том, что Рунгерд — не просто наживка на крючке перед носом Хрофта. Это не та пешка, которой можно пожертвовать, бросив на первом ходу под ноги мертвого исполина. Эта пешка только начинает свою игру. И Хрофт был уверен, что ей не позволят погибнуть. Он не шелохнулся в седле, не допустил, чтобы даже тень мелькнувших мыслей отразилась на его лице. Он ждал, что тот, кто сделал ставку на Девчонку, так или иначе проявит себя.
Вместо этого откуда-то сбоку вынырнула молниеносно зеленая тень. Темноволосый юноша-альв подхватил девушку и, прижав к груди, отпрыгнул, в самый последний момент увернувшись от падающего тела шестирукого монстра. Видимо, это движение далось ему нелегко. Волшба, остановившая одного из гигантов, забрала много сил. Остатки ушли на то, чтобы спасти Рунгерд. Теперь альв, смертельно побледнев, тяжело осел на землю, не выпуская своей ноши. Только его глаза цвета весенней зелени зло глянули на Хрофта. Руни тряпичной куклой повисла на руках своего спасителя. Но она была жива.
Альвы — теперь уже пятеро, шестой, с отрубленной рукой, лежал без сознания в паре десятков шагов от товарищей — теснили все еще не освободившегося от туманного спрута шестирукого к краю обрыва. Колдун, выбиваясь из сил, посылал одно заклятье за другим, перемежая защитные силовыми. Ярость сражающихся альвов, казалось, питала серые щупальца тумана. Отброшенные к земле волшбой невидимого противника, пославшего двадцатифутовых многоглазых воинов, языки магического марева поднимались вновь. Вот они захватили одну из рук исполина. И тут, повинуясь какому-то приказу, альвы отступили, четко и слаженно, как будто были единым целым. Отступили лишь на пару шагов, чтобы позволить небольшому огненному шару ударить великана в грудь, прямо в желтые глаза. Тот покачнулся, но удержался на ногах, при этом невольно открывшись. И тут второй шар пламени, меньший и не такой плотный, ударил гиганта в лицо, опалив красно-черный шлем. И противник, взмахнув руками, опрокинулся назад. Его ноги соскользнули с края обрыва. Громадное тело стремительно ухнуло вниз с градом каменной крошки. Рык и рев оборвались внезапно, когда шестирукий рухнул спиной на острые уступы. И его темная кровь брызнула на согретую солнцем плоть Живых скал, потекла в жадные протянувшиеся к ней трещины.
И вместе с последним вздохом монстра исчезла и магия. Отец Дружин с удивлением почувствовал, что от нее не осталось и следа. Тот, кто поддерживал силы шестируких нападавших, исчез, спрятался, не желая быть узнанным.
Хрофт прощупывал местность вокруг магическим видением. Однако взгляд сам собой остановился на Рунгерд. Она поддерживала юного альва. Бедняга походил на мертвеца. Его руки с потемневшими пальцами свисали вдоль тела плетями. Видимо, он, и без того слишком истощенный схваткой, истратил едва ли не сам запас жизненных сил, чтобы послать тот небольшой и едва закрученный шар пламени, что стоил жизни гиганту.
Лишившийся руки альв выглядел и того хуже. Над ним склонился колдун.
Остальные направились к Рунгерд. Вместе они подняли и уложили в тени полумертвого юношу.
Они словно не замечали Хрофта. Казалось, отчаянная дерзость Руни передалась и ее воинам, потому что присутствие Древнего Бога, судя по всему, пробуждало в них лишь досаду. Он был лишним. Причудой Руни. Но ради нее они соглашались терпеть и преклонять колено.
Хрофт спешился, повел Слейпнира туда, где вполголоса переговаривались воины и их перемазанная пылью и кровью предводительница.
— Ты можешь вернуть его? — просто, по-будничному спросила Рунгерд, вытирая рукавом повлажневшие глаза. — Ты можешь, ты же бог?
Хрофт склонился над альвом. Тот был жив. Но чудовищная, сродни смерти, усталость, что сковала его, с каждым мгновением пила его силы.
Владыка Асгарда положил руку на меловой лоб альва, почувствовал, как в глубине его тела текут потоки энергии и — в самой глубине — золотая, огненная жила. Юный альв был далеко не прост. В самой его природе чувствовалось сродство к магии. Не колдовству альвов — великой силе, составляющей сущность этого мира. Оказалось достаточно малой толики волшебства, чтобы щеки юноши порозовели, а дыхание стало глубоким и ровным. Огненная струна, жившая в нем, зазвенела, тронутая рукой Хрофта, и молодое и крепкое тело откликнулось неугасимой жаждой жить.
— Теперь ему нужен сон, — ответил Хрофт на невысказанный вопрос Руни и альвского колдуна, в тревоге всматривавшегося в лицо юноши. — Немного. Едва он откроет глаза, можно двигаться дальше. Как другой?
— Он умер, — едва слышно и почти безразлично ответил колдун, не глядя на Хрофта.
Мертвого похоронили быстро и молча. Никто не молился над его могилой, не просил Богов о милости. Тело забросали землей и камнями. Хотя Хрофт мог поклясться, что видел, как шевелились губы Рунгерд, когда ее взгляд натыкался на свежую могилу. Она просила прощения.
— Дирк, — полушепотом спросила она у колдуна так, чтобы не услышали другие альвы. Но Хрофт благодаря заклятью Слуха отчетливо различал каждое слово. Альвы были замкнуты и враждебны, и Отец Дружин не посчитал зазорным потратить немного сил для наложения заклятий Слуха и Видения.
— Дирк, Велунд выкарабкается?
Голос Руни дрогнул. Даже встав во главе отряда таких совершенных бойцов, как эта горстка альвов, она все еще оставалась совсем юной девчонкой. Голос выдавал ее с головой.
— Не беспокойся за Вела, моя госпожа, — почтительно ответил ей тот, кого называли Дирком, но в его безупречной интонации послушного слуги Хрофту послышалась легкая ирония. — Он молод и силен. После прошлой встречи с шестирукими нам, как помнится, пришлось много хуже…
Прошлой встречи? Отец Дружин был не на шутку встревожен и рассержен. Девчонка пришла просить его, Одина, о помощи, не удосужившись сказать ничего: ни о своем отряде, ни о стычках с таинственными слугами неизвестного сильного Мага. Сколько было этих стычек? Чего хочет добиться тот, кто посылает навстречу Рунгерд своих чудовищных слуг?
Девчонка, казалось, даже не испытывала желания задуматься об этом. Она двигалась к своей цели, как летящий из пращи камень. Неслась по прямой, отчаянно и неуклонно. Но альвский колдун показался Хрофту зрелым и умным. Он не мог не понять, что все это не случайно.
— Сколько, — грозно спросил Отец Дружин у колдуна, едва Рунгерд отошла достаточно далеко, — сколько раз эти шестирукие вставали у вас на пути?
— Великий Один, Владыка Асгарда… — начал было альв, но Хрофт нетерпеливо махнул рукой, приказывая опустить лишнее и говорить сразу о деле. — Это третий, — коротко и четко ответил альв.
— И когда же это случилось впервые?

Глава 4

Рихвин сплеча рубанул мечом, но доспех гнома выдержал. Лишь на одной из пластин осталась едва различимая в полутьме царапина. Секира гнома со стоном рассекла воздух в полуладони от плеча альва. Диркрист уже в который раз поблагодарил создателей-Перворожденных за то, что не поскупились, наделяя альвов своими дарами: ловкостью, превосходящей все пределы скоростью реакции, меткостью, отличным зрением и слухом. Все это сейчас позволяло альвским воинам Руни отражать атаку за атакой. Людям приходилось намного сложнее. Их глаза с трудом привыкали к скудному освещению лабиринта. Глубинный гул подгорного царства, стократно умноженный эхом переходов, сбивал с толку, не позволяя вовремя заметить все новых противников. Гномы бились насмерть. Здесь, в сердце Кольчужной горы, появление чужака, а тем паче — целого отряда означало лишь одно: под угрозой нечто более ценное, чем гномья жизнь. В опасности сама честь подгорного народа. Веками ни маги, ни Перворожденные, ни сами боги не решались посягнуть на вотчину Ториновых детей. И даже приходя в темные лабиринты Кольчужной горы в надежде получить для своих учеников, жрецов или союзников чудесное оружие, выкованное гномами, они никогда не полагались на силу, предпочитая действовать умом и золотом.
И вот в Подгорное царство вторглись чужаки. И не из числа тех, кому самим Создателем были даны сила и мощь, которую можно было бы противопоставить упрямой гномьей гордости. Это были альвы и… люди. Всего лишь люди. Хрупкие и ограниченные существа, не способные почти ни на что. И альвы явно подчинялись человеку. Женщине.
Для человека предводительница справлялась на удивление хорошо. В ловкости и меткости не уступая альвам, она бросалась в бой с поистине человеческой отчаянной храбростью. И уже несколько раз от неминуемой смерти Девчонку спасала или невероятная удачливость, путеводная звезда дураков и смелых, или восхищение, которое, Диркрист мог поклясться, мелькало в глазах нескольких противников Руни. Она стремительно двигалась сквозь неистовую пляску схватки, развернувшейся в нешироких подземных тоннелях, одним ведомым ей способом отыскивая путь в лабиринте. Как стрела, летящая через многовековую дубовую чащу в намеченную цель, лишь чудом минуя узловатые ветви и стволы, покрытые толстой, изборожденной трещинами корой. Один удар секиры каждого из заматеревших в боях, заросших по самые глаза бородами гномов грозил перерубить пополам эту тонкую стрелку, прервав ее дерзкий, отчаянный полет. Но каждый раз кто-то хранил Девчонку, защищал ее в кровавой рубке незримой дланью.
Диркрист не мог узнать, чья магия оберегала их. Не мог и не хотел допытываться, с чьей стороны пришла помощь. Он лишь по мере сил старался ухватиться за призрачный шанс прорваться к цели, помогая неведомому хранителю Девчонки заклятьями и мечом.
Рихвин бился рядом с ним, прикрывая в те мгновения, когда волшба требовала большей концентрации и связывала руки. И Дирк был рад, что брат не стал прорубаться к Велуду и Руни. Младший вполне мог справиться сам. Говорят, Судьба ласкова к полукровкам. Вот и Велунду досталось много больше, чем старшим братьям. Знать, во всем виновата чистая эльфийская кровь, что, смешавшись с альвской, сделала Вела таким, какой он есть. Но, даже завидуя, Дирк не мог не любить сводного брата, не мог не прикрыть его спину заклятьем Отражения. И с тех пор, как в Альвланд пришла Рунгерд, это требовалось все чаще. Девчонка щедро платила за все услуги, но любому было ясно, что Велунд пошел за ней не ради платы. В чем был его расчет, Дирк не понимал.
Гномы появлялись отовсюду, выныривали из своих тайных ходов и переходов, казалось, выходили из стен, рождались из клочковатой полутьмы, чтобы броситься на чужаков. И Дирк чувствовал, что сил остается все меньше. Он уже приготовился к последней, смертельной атаке. Конечно, он мог бы использовать одно из тех новых заклинаний, что получил недавно. Но, увы, без Велунда это было бы просто самоубийством. Чужое заклятье, тем более созданное очень сильным Магом Поколения, из которого вышли Новые Боги, требовало такого количества магической энергии, что досуха выпило бы Дирка и еще пару таких, как он. Вдвоем с Велундом они, пожалуй, справились бы. Но Вел сейчас оказался в самой гуще боя, оберегая Девчонку. И оставалось только попробовать наложить хотя бы на часть гномьего воинства заклятье Сна, чтобы попытаться выбраться из недр Кольчужной горы живыми. Дирк не был склонен высоко ценить героическую смерть на поле боя. Он бы предпочел убраться отсюда, прихватив братьев, и поискать другой путь осуществления плана Рунгерд. Но Велунд, а с ним и Рихвин, более молодые и наивные, верили Девчонке. А Девчонка верила, что получит Свечу.
Диркрист начал творить заклятье Сна. Рихвин прикрывал его, ловко и скоро орудуя мечом. Дирк чувствовал, как от напряжения дрожат руки. Мастерство едва не подвело его, заклятье не желало поддаваться, приходилось начинать заново. Отчаянный звон мечей и секир и глухая брань, поддерживающая силы усталых воинов, врывались в его мысли. Он готов был в отчаянии рвать на себе волосы, проклиная Девчонку и ее безумный план. Проклиная собственную самонадеянность и гордыню, которые не позволили отговорить братьев.
Возможно, именно эта ярость, пришедшая на смену отчаянию, придала Дирку сил. Заклинание вдруг словно бы выплелось само. И он почувствовал, как невесомое покрывало колдовского сна опускается на гномьи полчища. Он ожидал, что сумеет усыпить десяток или полтора, но с удивлением увидел, как замедлились движения всех противников. Люди и гномы, казалось, были не в силах держать тяжелеющее с каждой минутой оружие. Мечи и секиры глухо падали на земляной пол. Следом один за другим опускались обессиленные воины.
— Дирк, Рихвин! — крикнул из дальнего конца перехода Вел. — Сюда. Здесь котел и развилка. Похоже, уже недалеко.
— Это ты? Ты тоже подумал про заклятье Сна, брат? — выкрикнул Диркрист, чувствуя, как и на него начинает наваливаться тяжелая магическая дремота. Велунд не ответил, он уже свернул в боковое ответвление подземного коридора. Рихвин поднял Дирка с колен и поволок за собой. Следом двинулись двое или трое альвов из тех, кто пока мог сопротивляться сонному заклятью.
Но едва они обогнули выступ стены, как Рихвин резко остановился, так что Дирк едва не налетел на него. Брат выхватил меч и приготовился к очередной драке. Видимо, заклинание, что заставило погрузиться в сон всех в тоннеле, против воли Дирка наложилось не на сражающихся, а на место, где бились гномы и воины Девчонки. Потому что, едва альвы ступили на широкие отмостки, спускавшиеся по спирали в глубь котла, сон как рукой сняло. На смену ему пришел страх. Признаться, Диркрист никак не ожидал увидеть такое в самой глубине Кольчужной горы. Гномы редко принимали к себе на службу кого-то из других народов. И тот, кто предстал перед братьями, никак не мог быть слугой или гостем гномов. Шестирукое двадцатифутовое чудовище обнажило мечи. Длинные широкие клинки с загнутыми концами блеснули в полутьме пурпурно-алым, отразив отсвет подземных огней, тех, что кровянели глубоко внизу, в гномьем котле.
Сотни желтых глаз усеивали едва ли не половину тела монстра. Крепкую широкую голову до переносицы закрывал черно-красный шлем. Чудовище сделало выпад, другой, будто изучая противника, пытаясь выяснить, кто или что перед ним. Его желтые глаза горели в полутьме, внушая суеверный ужас. Пославший шестирукого наперерез братьям и их отряду рассчитал все верно. В низких и узких тоннелях многоглазый исполин едва ли сумел бы поднять свои мечи. Здесь же, на самом краю шахты, уходившей вверх и вниз, соединяя вершину горы с ее центром, великану было где развернуться.
Его третья атака оказалась увереннее. Альвам удалось отбить несколько первых выпадов. Гигант одним удивительно быстрым и ловким для такой громады движением выбросил меч, целясь в грудь Рихвину, но тот отпрыгнул в сторону. И широкий клинок разрубил одного из альвов, стоящих за его спиной. Бедняга рухнул, не издав ни единого звука. Из чудовищной раны на груди хлестала кровь. Мечи альвов вновь встретили в воздухе клинки шестирукого. Кто-то из них едва не поскользнулся на крови мертвеца, щедро лившейся из разрубленной груди на скальный выступ и продолжающий его дощатый настил. Кровь просачивалась через доски в бездонную пустоту шахты. Дирк оттащил мертвого альва к краю, сбросил вниз, лихорадочно вызывая в памяти заклятья, которые помогли бы им выстоять против великана.
Тот с ревом наступал на альвов, и Рихвину едва удавалось сдерживать этот напор. Но тут дюжина стрел ударила шестирукого в спину. Чудовище развернулось, встречая новых противников. И Рунгерд тотчас запустила в него обычным камнем, куском породы, что валялся у нее под ногами.
— Эй, ты! — крикнула она. — Уродливая куча гоблинского помета!
Она метнула еще один камень, ловко вскарабкавшись по опорам под самый дощатый настил верхнего яруса.
— Достань меня, тварь! — Рунгерд уцепилась ногами за балку и повисла вниз головой, пытаясь зацепить мечом черно-красный шлем великана. Дотянуться она не смогла, но, видимо, и не собиралась. Великан переключил часть внимания на ужимки девчонки, и Велунд проскользнул вдоль стены, отразив пару ударов широких клинков.
— Дирк, готовь Сеть, — едва слышно шепнул он. И Диркрист тотчас присел на одно колено рядом с младшим братом. Заклятье требовало сосредоточения всех сил и мыслей, и Дирк постарался отрешиться от всего, лишь где-то на самой границе сознания билась мысль — выдержать Сеть.
Маги могли набросить колдовскую Сеть, не спешиваясь, и альвы в самых смелых своих мечтах видели себя столь же могущественными. Поэтому за каждое заклятье, подобное Сети, платили щедро — услугами, золотом, удивительными изделиями альвских мастеров. Но какой смысл в том, чтобы получить в руки оружие, которое ты не в силах удержать. Набросить самую слабенькую и небольшую колдовскую Сеть могли лишь немногие альвы, щедро одаренные магией. Такие, как Велунд. Для того чтобы поймать такой Сетью мага, понадобились бы усилия десятка альвских колдунов. Дирк надеялся, что ему и Велу окажется по силам стреножить шестирукого. Если нет, и братьям, и их воинам — всем дорога туда, куда он пару минут назад сбросил мертвеца. В темную шахту, на дно котла.
— Эй ты, вонючая груда отбросов! Рыбьи глаза! — выкрикивала Руни. Она ухватилась руками за край помоста и теперь, раскачиваясь, подбиралась ближе к сражающимся. Повисла над самой головой чудовища, так что раз или два ей пришлось поджать ноги, чтобы их не достали длинные клинки шестирукого.
Дирк и Велунд ударили разом, целясь в многоглазую грудь великана. Сеть мгновенно спеленала его, заставив бросить оружие. Он даже не покачнулся, лишь остался стоять столбом, свирепо и бессильно рыча. И тут Рунгерд отпустила балку, ловко перевернувшись в воздухе, приземлилась прямо на плечи противника и быстрым движением перерезала ему широкое, как у быка, горло.
На доски хлестнула черная кровь. Великан, хрипя, упал на колени. А Руни подпрыгнула и оказалась на его спине, отерла смоляную жидкость с голенища сапога.
— Пошли, парни, — крикнула она, — не наступите в грязь. Тут недалеко.

Они спускались по бесконечной спирали, уходящей в глубь горы. Здесь уже не встречалось гномьих ловушек, что на каждом шагу попадались в самом начале, в лабиринте. Стены не выплевывали огонь, пол со скрежетом не расходился под ногами, открывая темное жерло очередной заброшенной шахты, громадные лезвия не вспарывали с шипением воздух над самой головой. Это было место, куда ни под каким предлогом не могли попасть чужаки, — большое, темное, полое сердце Кольчужной горы. И глубоко, в самом низу, здесь хранился залог, святость которого для гномов была незыблемее всех сокровищ их подземного царства. Здесь хранилась она. Свеча жизни Великого Одина.
Каким-то своим, неведомым чутьем Рунгерд вела их вперед, заставляя нырять в полузаброшенные штольни, которые после нескольких минут кромешной тьмы вновь выводили к котлу, но уровнями ниже. Она выбирала нужные из тысяч и тысяч гномьих нор и отнорков. Рихвин и Велунд уверенно шли за ней. Дирк, проклиная себя за малодушие, перебирал в памяти наговоры и заклинания, которые, случись что с их неосторожной провожатой, помогут найти обратный путь.
Но все мысли тотчас вылетели из головы, когда перед ними открылся он. Алтарь Одина. Все здесь было сделано на совесть, со свойственной гномам обстоятельностью. Восьмидесятифутовое изваяние в окружении сотен фосфоресцирующих чаш, наполненных холодным зеленоватым светом. Каменный Один грозно смотрел из глубины вырубленной в скале огромной пещеры своим единственным оком. На широких плечах Владыки Асгарда восседали два громадных ворона. И глаза птиц также горели мертвенной зеленью. Это было место, куда закрыта дорога живому пламени. Едва они ступили внутрь пещеры, факелы в руках альвов тотчас погасли от внезапного порыва ветра, вырывавшегося время от времени из скрытых в стенах труб. Но света чаш оказалось достаточно, чтобы оглядеться и понять, что орды разъяренных гномов и шестирукое чудовище в котле были лишь песчинкой в сандалии мудреца, крошечной проблемкой. Досадной, но разрешимой.
Сейчас перед ними встала задача куда более трудная, чем перерезать глотку слуге неизвестного мага или не заблудиться в гномьих лабиринтах. Всюду: на стенах, уходящих вверх на добрые полторы сотни футов, на полу, на руках каменного Одина и на маховых перьях воронов, в огромных канделябрах, висевших высоко под потолком пещеры, — всюду были свечи. Тысячи тысяч свечей.
Рихвин взял пару из тех, что стояли у него под ногами вперемежку со светящимися зеленью чашами, и задумчиво повертел в руках.
— Они одинаковые, — недоуменно воскликнул кто-то из воинов. Велунд поднял еще пять или шесть. И братья принялись втроем сравнивать свечи. Дирк и Вел, насколько позволяли силы и знания, попытались найти следы магии. И очень скоро пришли к выводу, что добросовестные гномы потрудились на славу. Свечи не были магическими двойниками. Все они были восковыми. Все стояли в одинаковых подсвечниках. Все сожжены ровно на треть и… совершенно неотличимы друг от друга.
Альвы тревожно оглядывали стены, пытаясь хотя бы сосчитать, сколько их здесь. Жизней Одина. Только Руни не смотрела по сторонам. Она села прямо на каменный пол, будто к чему-то прислушиваясь. Ее взгляд медленно прошел по свечам на полу, перебрался на следующий уровень, потом выше и выше. Девушка встала и, неторопливым шагом миновав площадку, уставленную чашами, взобралась на колени статуи Одина. И замерла, оглядывая ряды свечей.
Так прошел час. Сперва альвы просто стояли и смотрели, как она задумчиво водит пальцем по громадному каменному колену и всматривается в нефритовую полутьму над головой. Но после усталость взяла свое, и кое-кто из воинов начал располагаться на полу. Привычно расставили часовых, хотя гномов, что встретили их в лабиринте, сон не отпустит до рассвета, а другим не придет в голову искать чужаков здесь. В подземном храме Отца Дружин, в который много веков не ступала нога человека или альва. Из сумок достали хлеб и эль. Но начать трапезу не успели.
Рунгерд, неподвижно сидевшая на руке Родителя Ратей, подобралась и как кошка вскарабкалась по плечу Древнего Бога, уцепилась за нос Хугина, влезла на спину ворона, а потом, рискуя соскользнуть в любой момент, перебралась по бровям Владыки Асгарда на спину Мунина. И оттуда потянулась к одному из канделябров.
— Стой, — Велунд поднялся, собираясь помочь ей заклинанием, но Рунгерд гневно прикрикнула на него:
— Не смей! Ни огня, ни волшебства! Если бородатые умники нашли способ погасить наши факелы, неужели они не продумали, как обезопасить этот храм от магического вторжения? Прибереги магию на тот случай, если я сорвусь, — она хохотнула, пытаясь не выдать своего страха.
Проклиная невысокий рост, Руни присела и, выругавшись для смелости, прыгнула с покатой спины второго ворона, чудом уцепилась за перекладину канделябра. Подтянулась, раскачиваясь на головокружительной высоте, и выхватила из сотни совершенно не отличимую от остальных свечку.
— Лови, Вел, — крикнула она, бросая вниз подсвечник. Свечу, повиснув на одной руке, спрятала за пазуху.
Подсвечник едва не угодил в глаз зазевавшемуся альву. Тот охнул и на мгновение отвлек внимание остальных. Когда они вновь подняли головы, Руни уже раскачивалась на другом канделябре, бывшем чуть ближе к полу. Она снова прыгнула, ухватилась за выступ, на котором стояла еще дюжина свечей. Сошвырнула их вниз и переместилась на следующий выступ. Наконец ловко приземлилась на ноги.
— Уходим, — скомандовала она, с удивлением глянув на разложенный хлеб и фляжки с элем. — Перекусим на свежем воздухе.
Повисло молчание.
— Ты уверена, что это ТА свеча? — наконец выговорил терзавшую всех мысль Велунд. — Если ты ошиблась, второго шанса у нас не будет.
— Уверена, — резко, с напускной веселостью отозвалась Рунгерд, — она обязана быть той самой, раз я так высоко за ней лезла. И, кстати, едва не подвернула ногу, когда спускалась. Да и тех наших, кого Дирк накрыл сонным заклятьем в лабиринте, тоже пора забрать на поверхность. Ты ведь сумеешь привести их в чувство, Дирк?
— На ноги подниму, — отозвался Диркрист. — Из лабиринта выберутся своим ходом. А вот если кто нападет — отбиваться придется только тем, кто здесь.
— Вот и славно, — ответила Руни, заправляя за ухо растрепанные темно-русые пряди. — Давайте поторопимся.
— Я еще раз спрашиваю тебя, Рунгерд, ты уверена? — не отступал Велунд. Его глаза горели зеленым огнем, не уступавшим в яркости и холодности светоносным чашам, а брови грозно сошлись к переносице. Но Руни подошла к нему и разгладила указательным пальцем складку между бровями.
— Я уверена, Вел, — ответила она, — и тебе не стоит портить твою эльфийскую красоту этими гадкими гримасами. И если я буду уверена, поверит и Один. Ты же сам видишь. Эти свечи невозможно различить, даже держа в руках. У меня будет только одна. Так откуда Одину догадаться, что это не та самая. Главное, чтобы он согласился…
— А если он не поверит? — Велунд резко убрал от своего лица руку девушки, но не спешил отпустить. — Если он увидит, что это не та свеча?
— Тогда сожалеть будет уже некому, — легкомысленно бросила через плечо Руни, оставляя за спиной подземный храм и сурово смотрящих ей в спину — неподвижного Вела и каменного Одина.

Глава 5

— И ты не думал о том, кто послал вам тогда, в Кольчужной горе, своего слугу? — Хрофт едва сдерживал гнев, пораженный легкомыслием не только самой Рунгерд, но и ее отряда. Альв явно недоговаривал, Хрофт заметил, как тщательно альв выбирал слова, стараясь одновременно не солгать богу и умолчать о том, что на самом деле произошло в горном святилище. Но и того, что он рассказал, было достаточно, чтобы понять: кто-то сильный хочет остановить Девчонку. Не убить, а именно предупредить. Заставить отказаться от дерзкого плана. И пытается уже давно. Поэтому магические удары были такими осторожными, вполсилы.
Хрофт уверился, что бил Маг. Маг из нынешнего Поколения, не решавшийся преступить черту и убить своей волшбой смертного. Он хочет лишь напугать Рунгерд и, видимо, выбрал для этого худший из способов. Девчонка оказалась шита крепкими суровыми нитками. Атаки, казалось, питали ее силы, заставляя верить, что, раз неведомый Маг прилагает столько усилий, чтобы ее остановить, она сумеет добраться и до Хедина.
— Рунгерд думала, что шестирукий — твой, о Великий Один, — сдержанно ответил колдун. — До самой Кольчужной горы никто не пытался остановить нас. И мы подумали, что чудовище — всего лишь Страж Свечи. Еще двое напали на лагерь на следующий день, когда Рунгерд принесла Свечу туда. Погибло много альвов и людей. Хотя во второй раз шестирукие были как будто другими. Словно… созданы впопыхах, — выговорил альв, глядя в глаза Отца Дружин, словно пытаясь прочесть в них мысли Древнего Бога, — думаю, это уже были не хранители Свечи, а создания чьей-то чуждой силы. Они как будто пришли для того, чтобы Руни победила их…
Собственная мысль показалась альву настолько крамольной, что он замолчал, резко оборвав фразу.
— У Свечи нет и никогда не было Стражей, — ответил Хрофт. — Только Хранители из числа гномов. Но, знать, за многие века верные мне подгорные слуги подрастеряли бдительность. Видно, вера, не подкрепленная страхом, стоит недорого. Потому вам и удалось найти Свечу. Кто, говоришь, узнал ее?
Уловка Хрофта показалась альвскому колдуну настолько смехотворной, что он едва сдержал улыбку.
— Я не говорил, Великий Один, я запамятовал, — честно глядя в глаза бога, ответил Дирк. — Битва с гномами в лабиринте отняла столько сил, что мы едва не падали с ног от усталости… и потому, прости, Родитель Ратей, я не могу вспомнить, кто отыскал Свечу…
Хрофт и не надеялся на прямой ответ. Он желал лишь увериться, что Дирк, как и Рунгерд, помнит, кто смог узнать одну-единственную Свечу из тысяч свечек. И если зарвавшаяся девчонка все-таки не сумеет сохранить свою жизнь, останется альвский колдун. И Хрофту известны тысячи способов, как развязать ему язык.
Но теперь не только желание узнать, кто из Древних вернулся в Упорядоченное, терзало Отца Дружин. Не составляло большого труда увидеть, что вокруг Девчонки и Свечи закручивается что-то таинственное, плетется какая-то сложная сеть. И он уже в этой сети. Но в каком качестве? Наживка для Руни? Или цель ловли, а Девчонка — всего лишь способ заманить его в ловушку? Хрофт чувствовал, что в борьбу вступила уже не одна сила. И в этом стоило разобраться.
Значит, шестируких было несколько. Представить только, этот колдун и его воины решили, что у Свечи могут быть такие стражи.
Отец Дружин помнил, как обдумывал тысячи способов спрятать Свечу так, чтобы никто из самых сильных мира сего не сумел отыскать ее. И выбрал самый простой и, как оказалось, действенный способ. Он не стал прибегать к магии. Он даже не взял с собой Слейпнира. Весь путь до Кольчужной горы проделал в те времена еще Великий Древний Бог на простой гнедой лошадке, которая то и дело принималась клянчить лакомство и шарахалась от любого движения в лесной чаще. Он не оставил даже малейшего магического следа, по которому можно было бы отыскать этот путь. Проходили эоны, и никто: ни Маги, ни сами Молодые Боги, хотя и пытались неоднократно, — никто из них не смог получить Свечу жизни Владыки Асгарда. В конце концов попытки прекратились. Случилось Боргильдово поле. Древний Бог Один потерпел сокрушительнейшее из поражений. Стал Старым Хрофтом. И о Свече забыли.
Но, как видно, не все. Как-то же узнал смертный лекарь ту сказку, что передал своей внучке. И она поверила. И кто-то, почувствовавший эту веру, обретший в ней новые силы, повел Руни к Свече. И кто-то другой, догадавшийся, что ищет смертная в Кольчужной горе и усмотревший в этом угрозу, попытался ее остановить, выслав ей навстречу многоглазых гигантов.
Хрофт был почти уверен, что узнал какие-то из заклинаний, что сумел уловить там, на границе Живых скал. Но тот, кто сплел их, хорошо защитил себя. Память, в том числе и магическая, словно натыкалась на незримую стену.
Однако Отец Дружин вновь и вновь пытался пробиться через нее, желая знать, с каким врагом предстоит иметь дело Руни и ему самому, раз уж он дал Девчонке слово идти с ней. Хрофт понимал: рано или поздно Магу, что решил остановить дерзкую смертную, надоест играть в кошки-мышки и бить вполсилы. И тогда будет бойня. И как бы ни старались колдун Дирк и зеленоглазый Велунд — им не защитить своих людей. Даже тех, что отправились с ними к жилищу Старого Хрофта. Не говоря уж обо всем воинстве Рунгерд, в особую многочисленность которого Владыка Асгарда не слишком верил.
Расспрашивать Рунгерд было бесполезно. Всю дорогу до лесного лагеря Девчонка провела рядом с Велундом. Альв был еще слаб и бледен, магическое истощение сказывалось сильнее, чем предполагал Хрофт. А возможно, хитроумный, как все полукровки, Вел таким образом старался держать Руни подальше от Древнего Бога. Но Девчонка, казалось, сама не обращала внимания на Хрофта, полностью сосредоточившись на раненом.
Когда речь зашла о ночлеге, она тотчас переменилась. Решительно и толково распределив обязанности, она послала двоих осмотреться. А после приблизилась к Хрофту. Все еще занятый своими мыслями, Отец Дружин не сразу ответил на ее приветствие.
— Завтра мы будем в лагере, — безразлично проговорила девушка, — а Владыка Асгарда еще ни разу не спросил меня о том, что мы собираемся предпринять. Или Великий Один предполагает точно так же держаться в стороне и дальше?
Хрофт опешил. Девчонка укоряла его. Его. Бога. Он невольно усмехнулся в усы. Он действительно желал знать, что такого дерзкого задумала маленькая смешная полководица, чем так переполошила неведомых магов. Но Отец Дружин не торопился позволить ей втянуть его в эту свару, не разобравшись толком, на чьей он стороне.
— Я думал, что Великий… Один, — Хрофт усмехнулся, подогревая ярость Девчонки, — нужен тебе лишь для того, чтобы бог Хедин выслушал тебя. А в остальном ты и твои остроухие справляетесь совсем неплохо. Тут колдун поведал мне, что нападение шестируких тебе не в новинку…
— Поверь мне, милостивый бог, — едко ответила Руни, — я еще способна пощекотать задницу кое-кому из сильных мира сего наконечником стрелы.
— Но ты понятия не имеешь, чью задницу щекочешь, — оборвал ее бахвальство Хрофт. Рунгерд обиженно замолчала. На поляне альвы разожгли костер. Запахло обжаренным хлебом, отчего желудок Рунгерд дал о себе знать, но она упрямо продолжала стоять в тени деревьев рядом со Старым Хрофтом. Сорвала почти касавшуюся ее лица ветку ясеня и принялась ощипывать с нее листья, словно не знала, как продолжить разговор, так некстати прервавшийся из-за ее глупого тщеславия. Хрофт не торопился помогать ей справиться с неловкостью. Он устраивал Слейпнира на ночь. Щетка медленными широкими движениями ходила по белоснежным, серебряным в сумерках бокам коня, и Слейпнир ласково ткнулся широким лбом в плечо хозяина. Наконец Руни виновато подняла руку и погладила коня по крепкой лоснящейся шее, словно вымаливая прощения у него, а не у того, кто проходился щеткой по его блестящей шкуре.
— Мне не нужна твоя помощь в битве, — наконец заговорила она.
— Плохое начало, — заметил Хрофт. Слейпнир фыркнул.
— Ты… нужен мне, Владыка Асгарда, — словно преодолевая себя, пробормотала Руни чуть тише. — Завтра мы будем в лагере. А через сутки, когда мои… остроухие отдохнут и наберутся сил, мы пойдем к Восточному храму Хедина и возьмем то, что Новые Боги оставили тамошним жрецам.
Отец Дружин не сумел сдержать разочарованного вздоха. Девчонка оказалась еще одной охотницей за артефактами, верящей в то, что достаточно пары магических штук, чтобы перевернуть все Упорядоченное так, как ей хочется. Волшебные мечи, всемогущие перстни, зачарованные посохи и сосредоточившие в себе небывалую мощь камни — тварные и нетварные воплощения мечты о власти. Все искатели артефактов начинают с высоких идей, а заканчивают бессмысленным собирательством колдовской чепухи. Люди, даже самые мудрые, слишком падки на эти побрякушки. И Хедин прекрасно осведомлен об этом и не мог не учесть. И как бы он ни пытался отринуть все атрибуты своей новой божественной роли, ему не откажешь в уме и расчетливости. Он не построил храмы, но позволил их построить. Он не насаждал веру в себя, но оставил своим жрецам пару «божественных» вещиц, чтобы в минуты сомнения каждый мог повертеть в руках то, что «дано богом». Ракот в этом плане честнее с собой. Он хотя бы умеет получать удовольствие от человеческого поклонения.
— И что же оставил своим жрецам Хедин? — поинтересовался Хрофт, ожидая увидеть знакомый жадный блеск в глазах девушки при упоминании очередной всемогущей побрякушки.
— Не знаю, — отмахнулась Рунгерд, — что бы там ни лежало, главное — то, что оно делает. По слухам, там хранится что-то, способное открыть врата в любой мир или ту точку Межреальности, где в данный момент пребывает Хедин. Мои люди достаточно сильны, чтобы одолеть жрецов и воинов храма без божественного вмешательства. Но потом… понадобится тот, кто сумеет справиться с артефактом.
Налетевший из темноты холодный ветер заставил Рунгерд поежиться и теснее прижаться к боку коня. Слейпнир, за такую вольность попытавшийся бы ударить копытом любого другого, позволил Девчонке запустить пальцы в его гриву. И ее робкое, почти невесомое прикосновение никак не вязалось с решительностью в голосе и разумностью речей. Словно две разные женщины уживались в одном хрупком, но выносливом теле — бесстрашная и отчаянная воительница и простая деревенская девочка, выросшая среди диких лесов и привычная к тяготам сельской жизни. Ни одна из валькирий не позволила бы себе ласково перебирать пальцами гриву Слейпнира. Ни одна из смертных не отважилась бы так говорить с Владыкой Асгарда.
— Ты поможешь открыть врата? Ты… выполнишь обещание? — спросила Рунгерд, наконец поднимая глаза на Хрофта поверх белой лошадиной спины.
И он понял, что вопрос относился не только к тому, что должно произойти в Восточном храме. Она хотела знать, на чьей он стороне.
— Посмотрим, — холодно ответил Родитель Ратей и медленно двинулся к костру, оставив Руни одну с устало смаргивающим Слейпниром.

Ночь прошла без происшествий. А к полудню они наконец достигли цели. Вдали заблестела на солнце река. Издали берег казался диким и пустым, но по мере того, как маленький отряд Девчонки спускался с холма к стоящему сплошной стеной лесу, Хрофт начинал замечать в чаще приземистые, рубленные из комелья дома и дощатые навесы. Их ждали. Альвы еще с вершины подали знак, и теперь навстречу Руни двинулось сразу несколько человек с встревоженными и сосредоточенными лицами, каждый из которых был уверен, что его дело важнее всех остальных.
— Госпожа, двое магов пришли вчера. Говорят, что желают присоединиться к Девчонке. Но мне они показались не слишком заслуживающими вашего доверия. Я пока на косе их в сторожку определил, — забормотал один, плотный и краснолицый.
— Откуда маги? — бросила Рунгерд, спешиваясь и передавая коня в руки подоспевшего юноши.
— Из баронских земель. Говорят, житья не дают… — словно оправдываясь, начал краснолицый.
— Узнай, кто из баронов не угодил нашим дорогим гостям, — торопливо шагая к лесу, так что окружившие ее люди вынуждены были почти бежать за ней, проговорила Рунгерд. — И поспрашивай у тех из наших, кто оттуда, так ли обстоят дела, как волшебники расписывают.
— Прибыли отряды от ярла. — Говоривший, невысокий сухопарый мужчина с широким шрамом через правую щеку, осекся, заметив внимательный взгляд Хрофта, не зная, стоит ли доверять чужаку.
— Размести и посмотри, чтобы всех переписали, Ольве, — распорядилась Руни, — и не тревожься. Чужих здесь нет.
Еще пять или шесть человек продолжали одолевать Рунгерд тысячей вопросов по устройству их маленького мирка. Хрофт какое-то время следовал за ней, не вслушиваясь в слова и приказы. Девчонка даже не удосужилась назвать его имя, но все в лагере, похоже, уже ждали его. Смертные и альвы застывали в поклонах посреди своих будничных дел, и Хрофту пришлось не раз и не два просить воинов встать с колен и продолжить свои занятия. У всех на лицах он читал почтение и страх, но ни один не казался удивленным. Видимо, все здесь верили в свою предводительницу и ее счастливую звезду и ни капли не сомневались, что она вернется и приведет с собой самого Хрофта, как сейчас он вел под уздцы величественного Слейпнира.
У Отца Дружин было достаточно времени, чтобы пройтись по лагерю и осмотреться. Ему никто не препятствовал. Преодолев первый порыв робости и страха, люди и альвы занялись своими делами. И сразу стало ясно, что Рунгерд не ошибалась в расчетах: все в лагере были готовы выступить в любой момент. И, казалось, присутствие Древнего и Великого Бога совершенно не смущало их. Словно Владыка Асгарда — один из простых мечников их маленькой «госпожи».
Большинство воинов было занято своим оружием. Совсем близко, за одной из бревенчатых изб, низким стоном отзывался на прикосновение клинка точильный камень. Несколько крепких мужчин, подначивая друг друга, соревновались в стрельбе из лука. Пара хмурых и сосредоточенных альвов обмазывала чем-то вроде гусиного жира длинные, странного кроя кожаные плащи. Но Хрофту не позволили рассмотреть их. Мастера тотчас свернули свои детища и унесли в сени.
Странно было видеть этих высоких и изящных альвов рядом с убогими деревенскими постройками. Казалось, сама суть этого удивительного народа воплощена в их прекрасных, поражающих воображение городах, величественных белоснежных замках, стрельчатых окнах и узорном орнаменте стен. Достаточно было увидеть, как они сгибаются, входя в свое здешнее обиталище, чтобы понять — привязать остроухих к месту, столь неподобающему для них, могло что-то очень важное. Добыча, цену которой не измерить золотом и самоцветами.
Чем же таким обладала Рунгерд, что эти альвы пошли за ней, согласились жить едва ли не в землянках, спать на камнях и дощатом полу, есть из одного котла с людьми, деревенскими колдунами и беглыми магами?
Многое было странным и удивительным в небольшом, но идеально отлаженном, как альвский механизм, царстве Рунгерд. Полусобранные катапульты, установленные на краю леса и замаскированные так, что и внимательный глаз не сразу различил бы в мешанине ветвей и листьев раму и непривычной формы поршень. Колеса, укрытые хворостом и лапником. В небольшом заливе Хрофт увидел три видавших виды дракона, тоже полностью готовых к отплытию. Два из них не были примечательны ничем, а вот третий приковывал взгляд непривычно широким, лишенным бортов марсом на слишком высокой для такого судна мачте. И сама ладья казалась более широкой и приземистой.
Хрофт пригляделся и заметил резво карабкавшегося на марс Велунда. Он что-то объяснял стоящим внизу, на палубе, альвам. И те спешно чертили углем на досках. Заметив Хрофта, Вел почтительно склонил голову, так что ветер бросил иссиня-черные пряди ему на лоб, но уже через мгновение альв двинулся вверх, ловко перебирая руками и стройными, обутыми в мягкие кожаные сапоги ногами. Зеленый плащ полукровки бился на ветру.
Все в лагере Девчонки казалось непривычным, странным, неправильным, но при этом в непрерывном движении людского муравейника не чувствовалось опасности, а лишь деловитая уверенность и удивительная собранность. И сила. Не та, к которой привык Хрофт: сила человека, Мага или Бога, сила одного, наделенного мощью многих. Вокруг чувствовалась сила песка, что захватывает цветущий оазис, песчинка за песчинкой порабощая его. Сила пробивающих путь в камне тысяч капель, каждая из которых способна лишь на один удар.
Отец Дружин знал цену смертным. Он бился плечом к плечу с Хагеном, который, при всей своей магической выучке, оставался человеком. И лучшего соратника найти было трудно. Раньше как-то не приходилось Хрофту задумываться над тем, как он относится к людям. Но девчонка Руни и весь уклад жизни ее маленького воинственного мирка требовали определиться, не желая открывать своих тайн чужаку. Вернув себе имя и утраченную на Боргильдовом поле силу и божественность, Один предпочитал не думать, а бросаться в бой, на зов молитвы и звон мечей. И так получалось, что оказывался на стороне смертных. Возможно, потому что только у них хватало достоинства и воли признаться, что им нужна помощь.
И отчего-то было интересно, на что способны те, кто выбрал своей предводительницей смертную Девчонку.

Глава 6

Драконы, высоко подняв носовые штевни, резали волну за волной. Солнце нестерпимо блестело в морской воде, и казалось, все Срединное море сияет как огромное зеркало, эоны назад упавшее с высоты и расколовшееся на миллиарды осколков-бликов, в каждом из которых сейчас дрожала толика лазурного неба.
Голубой парус с вышитой желтым шелком летящей цаплей в алом круге свободно надувал широкую грудь, словно сам ветер решился встать в ряды воинов Девчонки. Хрофт стоял на носу одного из драконов. Вторя гулким ударам барабана, били по волне весла. Широкое тело ладьи неслось вперед легко и скоро, и Отец Дружин с наслаждением подставил лицо соленым брызгам и прохладным струям ветра.
Впереди уже белел в редеющей утренней дымке храм Хедина. Обозначилась бурая полоска крепостного вала, широкая лента стены и там, за ней, устремленная в небо стрела храма. Лучи солнца окрасили ее изжелта-молочным, так что хранимая Новыми Богами благословенная крепость казалась сахарной фигуркой на столе капризной эльфийки. Слуги Восточного храма не видели угрозы в тройке приближающихся кораблей и не ждали беды. А может, уверенность жрецов в неприкосновенности земли, освященной самим Хедином, была причиной спокойствия в крепости. Однако затишье оказалось обманчивым.
Едва драконы подошли достаточно близко, небольшой огненный шар — излюбленное оружие Познавшего Тьму, полюбившееся и его жрецам, — опалил драконью пасть на носу первого судна. Это был лишь вопрос и отчасти предупреждение, которому никто не пожелал внять. Дирк свернул в ладонях собственный пламенный шар, чуть меньше посланного из крепости, и метнул в сторону храма. Шар, натолкнувшись на невидимый щит, с треском и яркой вспышкой разорвался в воздухе на полпути до берега.
Драконы продолжали приближаться, не собираясь сворачивать с курса. На первых двух судах приготовились к высадке. Третья, широкая ладья замедлила ход. Рунгерд коротко выкрикивала приказы. Два альва по бортам отмахивали их отрядам на соседних суднах. Хрофт обернулся и увидел, как Руни и несколько альвов и совсем молодых смертных мужчин облачаются в уже виденные им в лагере натертые жиром плащи. Перекрещивают на груди и поясе сложную сеть ремней. Пристегивают полы к запястьям.
На крепостные стены высыпали защитники храма. Первые лодки окатило дождем стрел. Но воины, укрываясь щитами, торопливо выбирались на берег и перебежками занимали пространство у ворот крепости. Неужели они всерьез полагали, что могут одними мечами проложить себе дорогу в Восточный храм Хедина? Хрофт удивился такой глупости и мысленно обругал альвов, ведущих отряды на верную смерть, и руководящего ими Рихвина, но совсем скоро уже готов был взять свои слова обратно. Высадившиеся не потеряли ни одного, стройно и четко заняли место под стенами. От стрел защищали крепкие и широкие щиты, которые воины выставили над головой, так что над каждым из небольших отрядов образовался собранный из десятков кусочков щит, который противник густо покрывал стрелами. Отряды ждали. И очень скоро Хрофт увидел, чего они ждут.
Кто-то вскрикнул над головой Отца Дружин. Тонкая коричневая тень мелькнула рядом. Юноша в кожаном плаще камнем рухнул в воду. Он умер мгновенно, не успев даже вскрикнуть, и только плащ, крылом распростертый на воде, держал его, не позволяя пойти на дно. Но следом за ним с отчаянным криком метнулась вторая тень.
Худощавый альв разбежался по вытянутой площадке марса и прыгнул, в полете широко расставив руки. Мягкий плащ из довольно тонкой кожи взвился за его спиной и мгновенно превратился в широкие коричневые крылья, масляно блеснувшие в солнечном свете. Конструкция, каким-то образом спрятанная внутри плаща, в одно мгновение стала твердой, и альв легко поймал крылом поток теплого воздуха. Хрофт пораженно следил за его полетом, прощупывая небо заклинанием магического видения. Альва не поддерживало ни единого заклятья, ни одной колдовской ниточки. Только пара искусственных крыльев. И этого никак не могли предугадать защитники крепости. Закрывавший ее от магического воздействия незримый щит, о который разбился шар Дирка, не сумел удержать крылатого. Летун понесся в сторону крепостных стен. Следом устремились еще около дюжины. И среди них Хрофт заметил Рунгерд. Защитники крепости принялись выцеливать летунов из луков и арбалетов, но не достигли успеха. Парящие в воздухе ловко маневрировали, уклоняясь от стрел. Вот уже первый альв коснулся ногами выступа крепостной стены. На него тотчас бросились мечники, но он оттолкнулся и взмыл снова, приземлившись на этот раз за их спинами. Несколько мгновений замешательства позволили альву обернуть на глазах теряющий жесткость плащ вокруг тела и обнажить меч. Он отчаянно врубился в толпу защитников храма, на которых с другой стороны пикировали все новые и новые летуны.
Хрофт невольно отыскал глазами Рунгерд. Лишь на мгновение, потому что Девчонка, казалось, нарочно бросалась в самую гущу боя. Она скрылась из виду, и сколько Хрофт ни вглядывался, не мог различить тоненькой фигурки в широком плаще.
Лодка с последним отрядом воинов уже оттолкнулась от борта дракона, когда Отец Дружин, не совладав с собой, спрыгнул в нее и приказал грести живее.

Лодка причалила к берегу как раз в тот момент, когда ворота — две огромные, окованные железом створки — дрогнули. Послышался скрип и грохот. И через пару мгновений одна из створок подалась внутрь, и в образовавшейся щели появилось перепачканное кровью лицо Рунгерд.
— Земля и люди! — крикнула она, скрываясь за створкой. Этот клич показался Хрофту знакомым.
— В крепость! Бери! — приказал Рихвин. И тотчас несколько крепких воинов из тех, кто был ближе, ухватились за створки и открыли ворота настежь.
Люди и альвы хлынули внутрь. Зазвенели мечи. Рихвин и его отряд уже теснили защитников крепости в сторону от ворот, чтобы позволить остальным войти беспрепятственно. Но Хрофт не спешил ввязываться в драку. Он разглядел впереди растрепанную русую макушку Руни, поспешил за ней и успел вовремя, чтобы увидеть, как Девчонка летящим шагом взбегает по высокой лестнице, ведущей к Святилищу.
Рунгерд, ее верный полукровка-альв и около полусотни воинов «золотого отряда» Девчонки уже рубились со служителями под сводами арки, ведущей в святая святых, туда, где в сердце храма хранилось данное самим Познавшим Тьму. Казалось, силы равны, и людям Руни не пробиться через плотную стену храмовых мечников. Ограниченные пространством арки, они вынуждены были сдерживать движения и наконец стали отходить назад, на площадь перед храмом, где кипел бой. Велунд ударил заклинанием. Сильным, неальвским. В рядах защитников храма появились бреши. Мертвецы — простые смертные, чья душа, казалось, только и ждет возможности распроститься с хрупким и недолговечным телом, — падали на ступени и каменный пол, заливая мрамор кровью из разорванных легких. Однако стражи храмовых дверей не сдавались, продолжая удерживать Рунгерд и ее людей на пороге, не позволяя продвинуться дальше в глубь арки. И защитники, и атакующие рубились, сатанея от ярости. И казалось, сама Судьба, занесшая свое копье над сражающимися, не решалась выбрать того, кто одержит верх. Но жрецы-хединиты, видимо, рассудили по-своему. Заклятье, сплетенное кем-то за спинами обороняющихся, в глубине храма, обрушило арку и часть стены. Ровно настолько, чтобы не повредить храму, но похоронить под завалом и своих, и чужаков вместе с их проклятой предводительницей.
Хрофт видел, как расползаются по стене пауками тонкие трещины, как падают на головы людей огромные камни. Посланное им защитное заклинание, первое, всплывшее в памяти, укрыло только ее — Девчонку. И одновременно с ним как легкая рябь на поверхности реальности подействовало другое заклятье. Как будто сама материя, из которой создано все сущее, начала крошиться, смешиваясь в блеклое ничто. Камни таяли, не касаясь шлемов на головах воинов Рунгерд. И разили насмерть защитников храма. И тотчас эти погибшие, не успев упасть, начинали растворяться в воздухе, обращаясь в студенистое подобие живого существа, а потом и вовсе теряли остатки формы, расплываясь в воздухе облаками мельчайшей пыли. Пыль, каменная и колдовская, ненадолго скрыла от Хрофта Рунгерд и ее людей.
Отец Дружин огляделся, ища того, кто мог использовать здесь, в храме Хедина, такую чудовищную и страшную волшбу, но увидел лишь яростно сражающихся альвов Рихвина. Альвский чародей Дирк был слишком далеко, у самых ворот, и просто не мог увидеть того, что произошло на ступенях храма. Или мог? Что сложного для колдуна, исказившего на миг саму суть тварной материи, использовать магическое зрение для того, чтобы проследить путь Рунгерд?
Едва облако пыли осело, Хрофт бросился по ступеням вверх. Туда, где скрылись Девчонка и ее люди. Они успели продвинуться достаточно далеко, но путь Хрофт отыскал сразу. По следу кровавой сечи и мертвым защитникам храма, среди тел которых то и дело виднелся зеленый альвский плащ сторонников Девчонки.
Он отыскал ее не по звону оружия, а по тягостной тишине, сопровождающей жестокую магическую схватку двух сильных противников. Велунд едва удерживал направленную в него и Рунгерд лавину бесшумно летящих колдовских игл. Видимо, жрецы Хедина решили отойти от традиции и вместо магии огня пустили в ход более привычную, требовавшую меньших затрат силы. Несколько мертвецов в храмовом одеянии уже лежали у ног полукровки. Судя по всему, мечом он владел так же хорошо, как волшбой.
Полдюжины жрецов в коричневых свободных балахонах с вышитыми на груди и плечах соколами метали в зеленоглазого альва и юную воительницу не знающие пощады стрелы силы. И Хрофт видел, как тает магический щит, который с трудом удерживал Вел. Все-таки гордецу стоило попросить у Руни лишний день на то, чтобы окрепнуть после случившегося в Живых скалах. Велунд побледнел, четкие линии бровей сошлись, зеленые глаза метали молнии.
— Земля и люди! — выкрикнула Руни, выступая из-под прикрытия едва держащегося магического щита. Меч Девчонки сверкнул над головой, и смертные воины с дружным яростным воем обнажили клинки, готовые по первому зову броситься вслед за своей госпожой.

Глава 7
Шестью с половиной годами ранее

— Люди? — переспросила старуха, шаркая прочь. — Люди везде одинаковые. И здесь, в Бастеровой дебри, не хуже прочих. Может, кто и пустит.
— Я лекарка, — неуверенно начала Руни, но старая карга не позволила ей продолжить.
— Мне-то что с того, — пробормотала она, — хоть драконий хвост. Иди себе подобру-поздорову, куда шла.
— Так мне… некуда, — закончила Рунгерд в захлопнутую перед носом дверь.
Она сунулась еще в два или три дома, но всюду было людно, бедно и так неприглядно, что становилось совестно проситься на ночлег. Денег, оставшихся после смерти дедушки, хватило ненадолго, а на другое его наследство здесь, в этой захудалой деревеньке, даже куска хлеба было не выменять.
Руни вернулась к облупленной двери стоящего особняком под тремя раскидистыми могучими вязами дома старухи. В отличие от других, этот дом был велик. Некогда крепкий и построенный на совесть, он и теперь держался. Но время и отсутствие хозяйской руки уже оставили на нем свои следы и отметины. Внушительного вида частокол кое-где был проломлен, кое-где подгнил и повалился сам, кланяясь в землю батюшке, неутомимому Времени. Видимо, на усадебку старой брюзги не раз покушались гоблины из числа тех, кому не досталось милостей от великого Хедина — здесь и там на бревнах видны были следы боевых топоров. Одинокая тощая коза ходила вокруг колышка на длинной, связанной из обрывков тряпья веревке, да дремала под крыльцом старая и равнодушная остроухая собака.
Рунгерд снова постучала в дверь.
— Иди прочь ради великого Хедина, будь он неладен. Прочь, кто бы ты ни был, — отозвалась старуха и загремела мисками.
— Пусти, бабушка, это я, лекарка, — как можно жалостливее позвала Руни, стараясь вспомнить, как это делал дед. Он всегда умел найти кров и пищу. Умел и прикрикнуть, и разжалобить.
— Пошла прочь, — рявкнула старуха. — Мне лекарей не надобно.
Руни в изнеможении уселась на крыльцо и закрыла лицо руками. Так и сидела, раздумывая, куда идти дальше.
— Неча плакать, — забубнил кто-то у нее над ухом, — нос покраснеет, никто замуж не возьмет, так и будешь побираться.
Казалось, старуха говорила не с ней. Она лишь прошла мимо, медленно и тяжело спустилась с крыльца, загнала козу на двор и прошаркала обратно, оставив дверь открытой.
— Ну, что примерзла, — прикрикнула бабка. — Избу выстудишь.
Руни вошла. И осталась до весны.
Элга, или, как называли ее в Бастеровой дебри, «старая Элга», ворчливая и неприветливая, оказалась сердобольнее тех, кто ни разу не прикрикнул на Рунгерд, но так и не пустил на порог. Старуха брюзжала по целым дням, проклиная Богов, былых и новых. Бранила свою старость, дырявый курятник и деревенских баб. Но никогда, ни единым словом не попрекнула Руни за то, что та всю долгую зиму ела ее хлеб и согревалась у ее очага.
Рунгерд понемногу заслужила доверие селян. Лечила их от простуд и прострелов, рвала больные зубы, благодаря природу за крепкие руки. И отдавала невеликий заработок старухе, которая прятала съестное в погреб, а медяки — в печную горнушку.
Короткие зимние дни летели быстро, а ночи, черные и холодные, с порывами ледяного ветра и далеким воем ошалелых от стужи волков, текли медленно и тягуче. Скупясь, Элга не зажигала ни свечи, ни даже лучины, и Руни оставалось тихо лежать в темноте на лавке, покрытой старой вытертой кацавейкой, и думать. Об отце, о братьях, о Великом Хедине, которого ежечасно проклинала старуха-хозяйка, о прекрасном черноволосом Повелителе Тьмы и о дедушке. И в какой-то момент молитва складывалась сама. Руни молилась, чтобы старый Ансельм попал туда, где будет хорошо его лишенной плоти, измучившейся за долгий век душе, чтобы Милостивый Хедин, Познавший Тьму, простил богохульства Элги и не сердился на старуху и ее жиличку. И поскорее вспомнил о том, что обещал. В деревне многие ждали этого. Многие юноши и мужчины из этих краев подались на службу к тану Хагену. Вернулись единицы. Но осталась вера. И эта вера поддерживала тех, кто ждал.
Старуха, заслышав в тишине ее молитвенный шепот, ярилась и раз или два даже выставляла Рунгерд за порог, покуда не пройдет блажь. И Руни потерянно брела вдоль полей к деревне, думая, отчего Элга так ненавидит Новых Богов. Сама старуха в ответ на ее вопросы только ругалась и плевалась так, будто проглотила жука.
В вечер второй ссоры с Элгой Рунгерд и познакомилась с Эйви. Женщина просто открыла дверь, вышла на порог и окликнула бредущую по колено в снегу девочку.
Они сдружились быстро, насколько можно было назвать дружбой общую беду. Руни тосковала по отцу и братьям, Эйви ждала возвращения сыновей. В ее доме можно было молиться, не таясь, и Руни, с молчаливого согласия старухи, начала под любым предлогом уходить по вечерам и просиживать за полночь в доме Эйви, слушая ее рассказы и разделяя ее мечты.
Так прошел остаток зимы. И Рунгерд уже готовилась покинуть темный и неприветливый дом старой Элги и перебраться к новой подруге, ставшей ей второй матерью. Но этому не суждено было случиться.
Мальчик прибежал ранним утром, когда рассвет едва теплился над дальним лесом.
— С матушкой Эйви плохое сделалось, — пробормотал он. — Мамка сказала до вас бечь. Сказала, лекарку зови.
Мальчишка прищурился, ожидая награды за свою услугу. Руни спешно набросила на плечи плащ и растерянно оглядела комнату в поисках того, что можно было бы дать мальчишке.
— На, дармоедово племя. — Старая Элга держала в руке одну из тех монет, что хранились в горнушке, завернутые в старую шерстяную рукавицу. — Чего встала, — прикрикнула она на Руни, шаркая к двери. — Сказано тебе, лекаря надо.
Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: Эйви обречена. Руни не знала этой болезни, не знала средства остановить ее. Еще вчера здоровая и полная сил и надежд женщина за считаные часы превратилась в собственную тень. Нутро ее не принимало ничего: ни воды, ни пищи. Элга, бранясь, поила больную с ложки, но несчастную тотчас сгибало пополам приступом тошноты.
— Матушка Элга, зажги лучинку, — жалобно попросила лежавшая на постели женщина, совсем не похожая сейчас на Эйви: восковая бледность покрыла ее скулы и заострившийся нос, губы побелели и едва двигались. — Зажги. Темно. Холодно.
— Отходит, — пробормотала Элга, положив морщинистую темную руку на меловой лоб женщины.
— Слышишь, идет кто-то, — вдруг встрепенулась та в который раз за последний час. — Руни, дочка, погляди, нет ли кого?
— Да откуда взяться? — продолжала бубнить старуха. — Хлябь одна. Дороги нет.
Рунгерд вскочила и выглянула за дверь.
Рыхлый снег, плававший косматыми комьями в талой воде, подобрался под самый порог. Дорога скрылась под ним, и всюду, куда ни глянь, было лишь бесконечное сероватое снеговое месиво, да кое-где торчал среди ледяной воды тощий голый куст.
— Нет, матушка Эйви, никого, — отозвалась Рунгерд. И больная, тяжело вздохнув, опустилась на постель.
— Не дождусь я сыночков, — горько проговорила она. — Вот ведь как век-то людской короток оказался. Думала, погожу, и вернутся. А уж теперь кто их в родном доме встретит? Придется, видимо, самим как-нибудь управляться. Только нашелся бы кто, чтобы дорогу на могилку мою им указать…
Эйви хотела отвернуться к стене, но не нашла сил. Лишь склонила голову набок, дав возможность слезам вылиться из запавших темных глазниц. И Рунгерд знакомым, неясным, таящимся где-то в глубине чувством уловила перемену. В комнате, где до того не было никого, кроме трех женщин, появился четвертый. У изголовья Эйви стояла Смерть.
— Нет, — крикнула Рунгерд, надеясь отогнать наваждение. — Идут.
— Кто? — Эйви уже не могла поднять голову, но в потускневших глазах женщины вспыхнул последний огонек жизни.
— Они. Твои дети. Милостивый Хедин держит слово, Эйви! Он возвратил их, слышишь? Они идут прямо с небес!
— Какие они теперь? — шепнула умирающая.
— Они высокие и прекрасные, как эльфы, — срывающимся голосом выкрикнула Руни, — и их волосы окутывает золотое сияние. И в руках у них радужные мечи. Все как мы думали с тобой, Эйви. Все так. Все…
— Все, — сухо оборвала ее старуха, отпуская мертвую руку женщины. — Оставим ее бабам. Омоют, приготовят на костер. А нам с тобой здесь делать нечего.
Они долго брели по ледяной воде, так что Руни почти перестала чувствовать замерзшие ноги. В избе старуха тотчас усадила ее к огню и, не переставая вполголоса браниться, принялась растирать ступни салом.
— Не хватало еще, чтобы ты у меня слегла, — бубнила она. — Кто будет тогда мне спать мешать, молясь своему Хедину, чтоб его Создатель поперек хребта палкой выучил? Уж тебе-то грех братьев и отца не дождаться. Сколько тебе нынче, говоришь? Тринадцать?
— Осенью будет, — ответила Руни, выбивая зубами дробь.
— Тем более, — проворчала старуха. — Глядишь, поживешь еще. И вспомнят о твоих братьях Новые Боги. А то, чем лихая не шутит, найдешь себе парня покрепче, детишек нарожаешь. Я вот не родила. Кого прогневила, не знаю. Только осталась одна. Без детей, без мужа. Упаси Боги тебя от того, кто о чужом благе печется.
— Почему? Ведь так нам закон человеческий велит, о другом думать, как о себе? — попыталась запротестовать Рунгерд, но голос показался каким-то чужим и слабым.
— Потому как у того, кто всего себя людям чужим отдает, на свою семью сил не остается, — с непривычным жаром ответила старуха. — Вот мой хозяин, Бран, не бывал дома трех дней подряд. Все дела у него в Лесу находились. Словно в двух местах одновременно хотел оказаться. То одному помочь надо, то другому. Калечный, рука у него была одна сухая, полумертвая, и то не мог дома усидеть. А уж как я его просила, бранила даже. Думала, остепенится. Возьмем подкидыша какого, раз своих детей судьба не дает. Воспитаем. Но нет. «Земля и люди!» — вот о чем он пекся, о чем у него душа болела. И до любви, до жизни моей ему, знать, дела не было. Вот и оставил одну на старости, без защиты, без утешения. Ведь он, девонька, против самого тана Хагена пошел. Сермяжный мужик с сухой рукой. А сам того же тана через Лесной коридор водил. Проклятого тана, ученика Хедина, которому ты так молишься. Вот, — старуха прошаркала к печи, долго возилась, наконец извлекла из-под тряпья чудесную серебряную брошь и бросила ее на колени Рунгерд. — Вот… чем он купил мое согласие. Тан Хаген. Я отпустила Брана. А если бы не отпустила, может, и был бы он сейчас здесь со мной.
Руни почувствовала, как тяжелеют веки. Лицо горело, губы казались кусками сосновой коры.
— Бабушка, — начала она, пытаясь подняться со скамеечки у очага и перебраться на свою лежанку. Серебряная брошка покатилась по полу.
— Эх ты, напасть какая, — досадливо пробормотала старуха, подхватывая ее под руки, и почти волоком потащила к постели. — Сейчас натопим, прогреем тебя, девка. Дождешься отца и братьев, никуда не денется твой Великий Хедин. Может, он и погубил моего Брана, а лгать бы, верно, не стал.
Эти слова, проникшие в медленно затягивающееся туманом сознание Рунгерд, эхом стократно отразились от зеркальных граней навалившегося беспамятства:
— Лгать бы не стал, не стал…
— Не стал бы, — сама себе ответила Руни, — И, возможно, выполнит свое обещание. Когда будет подходящее время. Когда до смешных чаяний и надежд смертных дойдут божественные руки Познавшего Тьму. Того, для кого эоны равняются часам. Для кого человеческий век — всего лишь мгновение. Может быть, он найдет способ вытащить героев из царства теней. Но кто будет их ждать? Хватит ли жизни смертной матери, чтобы дождаться сына? Хватит ли жизни маленького сына, чтобы на излете глубокой старости увидеть возвратившегося отца? Хватит ли ее жизни, жизни Рунгерд, чтобы снова обнять братьев? Или ее унесет весенняя лихоманка? Или убьет одним движением рук какой-нибудь Маг, которому она в недобрый час попадется на пути?
Сознание возвращалось медленно, и вместе с ним пришла и прочно засела в голове Рунгерд единственная мысль: нет времени ждать милости от богов. Что такое человек, слабый, лишенный магии, в сравнении с целыми мирами, о судьбах которых должны думать Хедин и Ракот? И что такое крошечный угасший огонек людской веры перед всепожирающими кострами Великих битв? Земля и люди — об этом запамятовали в своей божественной суете нынешние владыки Упорядоченного. И кто напомнит им, если не человек? Песчинка. Но такая, что, забившись в сандалию, до слез измучает странника.
У Руни оставалось наследство деда. Не то, что он скопил в кожаном кошельке, а то, что оставил в ее памяти. То, о чем молчал годами он сам и о чем не смела говорить Рунгерд.
Полная решимости воплотить задуманное, Руни отчаянно боролась с недугом. Старая Элга ухаживала за ней. Казалось, завеса молчания и брани, которой она отгородилась от всех после ухода мужа, наконец пала. И Элга говорила теперь, почти не переставая. Рассказывала о муже и их жизни. О том дне, когда пришел за Браном тан Хаген.
О том дне, когда воины Хагена едва не погубили деревню и Бран начал собирать свое смехотворное воинство для похода на Хединсей. Она проклинала день и час, когда отдала сердце и руку этому лесному бродяге, погубившему ее жизнь.
— Зачем ругать мертвых? — наконец не выдержала потока ее брани Рунгерд. — Он был вам хорошим мужем. И был хорошим человеком… И не стоит тревожить его такими словами. Ведь вы, бабушка, любили его…
— Любила? — Элга грозно свела брови, прищурившись, глянула в глаза Руни. — Не любила, девочка, до сих пор люблю. И сердцем, вот здесь, — старуха положила морщинистый кулак на грудь, — каждый час по нему тоскую. И браню его, проклятого, за то, что оставил меня.
— Он умер, — уговаривала Руни, — иначе не оставил бы. Вернулся б непременно.
— Он не умер, — отозвалась старуха резко, — Бран жив.
Рунгерд хотела утешить несчастную, сказать ей, что это так. Что все, кого мы потеряли, живы в нашем сердце. Так говорили деревенские бабы, когда она плакала возле погребального костра деда. Но старуха продолжила:
— Он жив. Вот тому доказательство. — Она положила на стол перед Рунгерд великолепный складной нож превосходной гномьей работы. Резную рукоять украшал прихотливый орнамент, на лезвии виднелись полустертые, высохшие следы чего-то, похожего на кровь. — Бьюсь об заклад, это не кровь моего Брана, — горячо проговорила старуха. — Я как увидела этот нож на пороге, так сразу узнала Хрофтов подарок, сразу поняла, что Бран сказать хотел. Что жив. Но вернуться не может. И чтобы я боролась, как он всегда боролся. Пока кровь врага не напитает клинка. Но я не сумела. Я всего лишь старуха, простолюдинка. У него была сила, какой у меня отродясь не было.
Горькое раскаяние прозвучало в словах Элги, и Руни не удержалась и обняла старуху за плечи.
— Как бы хотела я вонзить этот ножик в того, кто отнял у меня моего мужа, — воскликнула она, сжимая в дряблой темной руке нож, но тотчас невесело усмехнулась собственным словам, — только куда мне, старой кляче. Возьми ты. Может, тебе он послужит лучше. Продай и купи себе теплый плащ.
Руни отстранила руку старухи, но глаза ее так и впились в чудесное изделие подгорных мастеров.
— А отчего ты сама не продашь его? — тихо спросила она, изо всех сил борясь с желанием принять драгоценный дар хозяйки.
— Разве не достаточно я уже предавала моего мужа? — горько отозвалась старуха. — Может, тебе приведется встретить на пути тана Хагена. И тогда ты вернешь ему этот нож. В горло или в сердце.
Она быстро вложила свой подарок в руку девочки, поднялась и принялась хлопотать у печи, давая понять, что не желает больше говорить об этом. Руни торопливо спрятала нож в сумку и решила, что не сегодня завтра скажет Элге о том, что уходит.

— Куда? — возмущенно воспротивилась старуха, едва поняла, о чем толкует Руни. — Соплей перешибить можно! Воительница! Да остроухие только посмеются над тобой да взашей выгонят. Они не всякого мага слушать станут.
— Не переживай за меня, бабушка, — ответила Руни, стараясь держаться как можно спокойнее и вызывая в памяти зеленые глаза красавца альва, звавшего ее с собой по дороге на Хединсей, — у меня дедово наследство есть. Нам с тобой оно без надобности, а в Альвланде найдутся те, кто за это наследство меня всему выучит. А там, глядишь, как наберусь силы, встану на ноги…
Старуха, казалось, не слышала ее слов. Она крепко притиснула к своей большой рыхлой груди тоненкую фигурку девочки и вдруг заплакала. Так горько и тяжко, словно не плакала много лет и сейчас хотела выплеснуть накопившиеся рыдания.
— Ведь и помочь-то тебе ничем не могу, — всхлипывала она, продолжая сдавливать Руни в объятиях. — Были бы деньги, дала бы хоть на дорогу. А так…
— Себя береги, — отозвалась Рунгерд, ласково освобождаясь из ее полных рук, — и, чего уж скрывать, слушай, не стучит ли кто в дверь. А то, как погонят меня альвы, к кому я еще пойду?
Элга долго махала ей вслед, вытирая застиранным передником текущие без устали слезы.
— Земля и люди! — крикнула ей Руни. — Земля и люди! И слава Великому Хедину, будь он неладен!

Глава 8

Еще миг — и магический щит, который с таким трудом удерживал Велунд, рассыпался в клочья, разбитый сильным ударом заклятья. Рунгерд попыталась достать жреца мечом. Но ее клинок встретил в воздухе меч одного из защитников храма. Слуги Хедина приготовились к новой атаке. В руках у них уже набухли кровавым жаром пламенные шары, каждый из которых мог превратить Девчонку в комок горелой плоти. Велунд пытался сплести новую защиту, но опаздывал. Жрецы не уступали ему в силе, и в их ловких руках уже дрожали готовые сеять смерть огненные сферы. Заклятье Велунда, явно созданное не им самим, могло бы остановить их, но чужое волшебство требовало много сил. Хрофт вновь почувствовал в волшбе альва-полукровки отголоски чего-то знакомого. И казалось, доплети альв свое заклятье, имя того, кто его создал, тотчас вспыхнет в памяти Отца Дружин. Но времени не оставалось.
Хрофт вскинул руку. Жрецов отбросило назад, в глубь храмового коридора. Те, кого, по счастью, не задела волна божественного гнева, ударили в нового противника, не щадя силы. Два вихря покоренной Тьмы, в глубине которых загорелась алым пара немигающих глаз с вертикальными зрачками, ринулись к Хрофту. Распахнулись черные пасти с двумя рядами желтых клыков. Сверкнул, покидая ножны, Золотой меч, и один из нацеленных на Древнего Бога сгустков сумеречной силы распался на тысячу пепельных лоскутков. Невидимый зверь, таящийся в этой рассыпающейся на туманные клочья Тьме, взвыл разочарованно и дико. А Золотой клинок, не останавливая смертоносного движения, рубанул поперек разверстой пасти второе порождение Тьмы.
Хрофт ждал нового удара, но с удивлением обнаружил, что жрецы не собираются атаковать. Они во все глаза смотрели на сияющий золотым светом меч и сжимающую его руку, не решаясь заглянуть в лицо бога, которого осмелились оскорбить своим колдовством.
После мгновенного замешательства один из жрецов, едва не рыдая от страха и раскаяния, рухнул лицом вниз. Остальные последовали его примеру. Отец Дружин с досадой поднял одного за шиворот, но жрец, крепко зажмурившись, повис, не желая становиться на ноги. Хрофт отшвырнул его и грозно глянул на Рунгерд. Велунд, явно рассерженный нежданным божественным вмешательством, перешагнул через лежащего ничком жреца и двинулся по коридору в глубь храма. Рунгерд почти бегом бросилась за ним, лишь у самой арки, ведущей в полутемный переход, обернулась и — или это только показалось Хрофту — благодарно улыбнулась ему.
Весть о том, что с атакующими пришел сам Один, разнеслась по храму быстрее ветра. Рунгерд и следующие за ней мужчины не встречали никакого сопротивления. Лишь злые и полные затаенного страха взгляды. Ни один из жрецов или защитников святого места не мог представить себе, что Один может быть с теми, кто задумал что-то против Познавшего Тьму. Жрецы расступались перед ними, воины опускали мечи и головы.
Хрофт досадливо морщился, стараясь держаться позади. Но его широкую мощную фигуру невозможно было не заметить среди изящных и худощавых альвов и не отличавшихся высоким ростом смертных. И защитники храма, пропустив вперед все еще державшую наготове обнаженный меч Рунгерд и ее людей, преклоняли колена перед Древним Богом.
Лишь те, кто стоял у самого алтаря, не торопились расступаться. Но и не демонстрировали враждебности. На всех лицах читалась растерянность и бессильная злость. Чужаки привели с собой Одина. Пойти против Родителя Ратей и его Золотого меча не отваживался никто.
Рунгерд крутанула в руке клинок, и жрецы наконец расступились, пропуская девушку к высокому алтарю, искусно вытесанному из белоснежного камня. На нем темнел дар Хедина.
Девчонка опасливо взяла его в руку. Меч. Точнее, часть его. Острый обрубок, длиной всего в пару ладоней от рукояти. Меч был простой, добротно выкованный, но даже не гномьей работы. Потемневшее от крови и времени лезвие излучало слабый терракотовый свет.
Руни вложила свой клинок в ножны, взвесила на руке подарок Хедина и, мгновение поколебавшись, протянула его Хрофту.
Отец Дружин молча принял его из рук девушки. Почувствовал плотную вязь наложенных чар и удовлетворенно заметил про себя, что не ошибся в Хедине. Разрубленный меч, несомненно, был наделен особой силой. Само пространство расступалось перед его острым кривым краем. Один взмах — и ткань реальности разойдется в стороны, открывая дверь в другой мир. Хороший дар заботливого господина своим верным слугам. В минуту опасности Разрубленный меч мог бы позволить жрецам Восточного храма покинуть Хьёрвард, избежав гибели или плена. Но для этого понадобилась бы сила всех жрецов. Подарок Хедина не мог послушаться приказа одного, пусть даже самого сильного мага, нужно было общее стремление многих. Или сила истинного бога.
Хрофт узнал меч. И оценил горькую насмешку, заложенную в этом жесте Хедина. Сделать символом своего могущества то, что едва не стоило жизни Хагену. Меч Брана Сухой Руки, перерубленный Голубым клинком единственного ученика Познавшего Тьму, и вправду знал путь к Хедину. Впервые он нашел его, напившись теплой крови Хагена. Хедин понял, что уязвим, покуда есть хоть кто-то, кем он дорожит. И решил обратить свою слабость в силу. Он наделил меч Брана удивительной мощью, способностью прорубать дорогу в любой из миров Упорядоченного и заставил служить себе.
Меч лишь немного качнулся в руке Хрофта, и прямо перед ним тотчас образовалась прореха небольшого, в пол-ладони, портала, через который глянули далекие желтые звезды и пахнуло солью.
— Ты откроешь нам путь к Хедину? — Рунгерд не спускала с него напряженного холодного взгляда. — Ты выполнишь обещание?
— Ты хочешь отправиться к Хедину прямо отсюда? С горсткой измученных людей? — Хрофт продолжал смотреть на меч и созданный им портал. Прореха в реальности медленно затягивалась. — Нет, — наконец ответил он вопрошающему взгляду девушки. Возвратил меч Рунгерд, на лице которой радостный отсвет победы сменился тенью разочарования, — я не поведу твоих людей к Хедину. Не поведу, потому что не хочу, чтобы они впустую потратили свои жизни. Я знал того, кому принадлежал этот меч, еще будучи целым. Это был хороший человек, сильный и честный воин. Но, запутавшись, он выбрал не ту сторону. Повел своих земляков на Хединсей. И проиграл. Я вспомнил о нем, когда услышал твой клич, «Земля и люди». Он тоже думал, что бьется за людей, но оказался лишь игрушкой в руках сильного и хитрого врага Новых Богов. Мерлин поймал его в ловушку собственных принципов. И я не хочу, чтобы с вами произошло то же самое. Не хочу, чтобы вас и меня вместе с вами обвели вокруг пальца те, чьего имени я еще не сумел узнать и чьей силы не представляю вполне. А еще, поверь мне, девочка, волшебного осколка недостаточно, чтобы исполнить то, что ты задумала. Хедин знает толк в охранных заклинаниях, и ты и твои люди погибнете раньше, чем сумеете увидеть издали отсвет на башнях его чертога. Если же нет, то вас встретят слуги богов.
— Мы справились с шестирукими… — начала Руни, но Отец Дружин глянул на нее так грозно, что Девчонка осеклась и замолчала.
— Там не будет шестируких. Придут существа намного более сильные, свирепые и страшные. Лучшие из слуг. И их будут тысячи. И я не хочу вести вас туда, где ждет только смерть.
— Что ж, — отозвалась Рунгерд, с вызовом глядя на Хрофта и брезгливо держа перед собой Разрубленный меч, — ты не первый бог, кто отказывается от данного слова. Этим не удивишь ни меня, ни моих людей. Раз уж прямой дороги к престолу Хедина нет, найдется обходная. Я буду жечь и грабить храм за храмом, пока Хедин не заметит меня. Пока он сам не спустится в Хьёрвард. И вот тогда мы поговорим. И эта ржавая железка мне теперь, видимо, ни к чему.
Она подбросила меч, перехватила в воздухе и подала Хрофту.
— Забирай, Великий Древний Бог, — едко и горько проговорила она. — Хочешь, отдай этим, в коричневых балахонах.
Она мотнула головой, указывая на сбившихся в кучу жрецов.
— Или оставь себе, чтобы иметь возможность вовремя убраться, если запахнет жареным. А если нет, так я отдам его альвам. Уж они-то придумают, что с ним сделать.
Хрофт шагнул, чтобы забрать у Девчонки меч. Такое оружие должно быть надежно спрятано, и Отец Дружин сам намеревался проследить за тем, чтобы Разрубленный меч оказался в недоступном, хорошо защищенном месте где-нибудь в одном из смежных миров. Он был уверен, что больше не допустит тех ошибок, что позволили Рунгерд завладеть Свечой.
Но Руни отпрянула, а перед Хрофтом соткалась из воздуха полупрозрачная тень. В ее размытых контурах, сплетенных из тончайших волокон белесого тумана, угадывались очертания женской фигуры в длинном свободном одеянии.
— Остановись, Великий Один, — повелительно сказала она. — Не стоит начинать то, последствий чего ты не можешь предвидеть. Верни меч на алтарь. Оставь все, как было. И Равновесие не нарушится. Верни Девчонку в ее деревню. Пусть угомонится и займется тем, что подобным ей предрешено судьбой. Пусть рожает детей, доит корову и вышивает петухами полотенца. Ты и сам видишь, что она — лишь орудие. Слепое орудие в руках сил, стремящихся к единственной цели — сбросить Новых Богов и получить власть над Упорядоченным. Ты называл себя другом Хедина. Так во имя этой дружбы не позволь Девчонке развязать войну. Пока еще можно все исправить. Просто положи меч на алтарь и уводи людей.
— Кто ты? На чьей ты стороне? — прогремел Хрофт, так что жрецы в ужасе попятились, но на дух волшебницы, посмевший явиться в Восточный храм Хедина, это, казалось, вовсе не произвело впечатления. Ни одна дымная складка не изменила своего положения, лишь тихий и властный голос бесплотной гостьи зазвучал звонче и отчетливее.
— Убери Девчонку, Старый Хрофт, — проговорил Дух. — Еще можно избежать беды.
— Эй, ты, — вскрикнула Рунгерд, направляя на колеблющуюся между ней и Хрофтом тень Разрубленный меч, — ты говоришь обо мне, так и говори со мной.
Но Дух, казалось, не обратил на ее слова никакого внимания. Призрак волшебницы обращался лишь к Отцу Дружин, видимо, не считая остальных достойными своего внимания.
— Чем она не угодила тебе? — пророкотал Хрофт, стараясь понять, что кажется ему знакомым в призрачной фигуре, в ее манере гордо держать голову и царской осанке. — Ведь это ты послала шестируких, чтобы расправиться с обычной смертной?
Тень возмущенно дрогнула, став на мгновение чуть плотнее. Небольшие темные вихри, похожие на клочки грозовых туч, проснулись там, где должны были быть руки волшебницы, словно развоплощенный дух пытался творить волшбу, для которой требовалось тело.
— Ты прав, я послала зофаров, — ответила она, — но я не желала ей смерти. Я хотела лишь предупредить: остановитесь. Останови все это, Хрофт, заставь ее уйти или уйди сам. Не позволь им втянуть себя в чужую битву.
— Или? — спросил Отец Дружин, чувствуя, как в груди закипает ярость.
— Или будет война, — спокойно ответил Дух. — И если мы окажемся в ней по разные стороны, я не исключаю, что погибнет не только твоя дерзкая смертная…
— Ты угрожаешь мне? Ты, кому не под силу воплотиться, угрожаешь мне, Владыке Асгарда? Что такого сделала тебе эта девочка, что ты готова идти войной на простых смертных, которых защищает закон Магов, и воевать против одного из богов?
— Ты слеп, если не видишь того, что творится у тебя под самым носом, Один. — В голосе призрака прозвучали надменность и презрение. — Ты всегда был слеп и самонадеян, даже в те времена, когда еще не отдал свой глаз в обмен на чужую мудрость. Девчонка — всего лишь воровка и внучка вора, которая воспользовалась тем, что похитил ее дед, чтобы начать свой глупый поход против Хедина!
Развоплощенная волшебница не могла скрыть обуревавших ее чувств. Короткие алые разряды и ветвистые голубые молнии вспыхивали в глубине туманных колец ее одеяния. И через ее полупрозрачное тело Хрофт увидел, как исказилось гневом лицо Рунгерд. Велунд сделал движение, чтобы остановить ее, но в последний момент передумал и остался в стороне.
— Ты лжешь, — крикнула девушка, занося над головой зачарованный обрубок меча, — мой дед ничего не крал! Ни у тебя, ни у кого другого. И ты не смеешь порочить его память!
Руни шагнула вперед и что есть силы рубанула мечом воздух там, где было призрачное плечо бесплотной волшебницы. Меч разрезал туманное очертание от плеча до пояса. И пораженный Хрофт увидел, как на месте удара разошелся портал. И Дух тотчас скользнул в него, уходя от нового удара.
— Я все сказала тебе, Хрофт, — бросила волшебница, скрываясь в лоскутах тумана. И портал тотчас закрылся за нею.
— Ты видел?! — позабыв о своей ярости, воскликнула Руни, схватив за руку Вела, но глядя только на Хрофта. — Я сделала это! Я открыла дорогу в мир Хедина!
— Не будь дурой. — Хрофт схватил Рунгерд за руку и сжал так, что хрустнуло в суставе и пальцы Девчонки разжались, выпуская Разрубленный меч. — Та, что явилась нам, сильна и коварна. Она сама открыла портал, чтобы убедить тебя, что ты что-то можешь. И вовремя скрылась, чтобы не испытать на себе силу моего гнева.
Хрофт взял с алтаря потрепанные ножны и, опоясав себя, вложил в них Разрубленный меч. Жестом приказал жрецам Хедина убираться прочь, что те исполнили с неприличным их сану проворством. Возле алтаря остались лишь он, Рунгерд, Велунд, Дирк и полдюжины воинов во главе с вовремя подоспевшим Рихвином.
— Уходим, — бесстрастно приказал Один.
Рихвин кивком подтвердил его приказ, и альвы, не нарушая порядка, покинули Святилище.
Отец Дружин вышел последним, отметив про себя, что никто из тех, кто явился сюда под стягом Девчонки, не опустился до мародерства. Золотые пряжки на плащах мертвых защитников храма и их оружие были целы. Отступающие альвы и люди забрали с собой только тела погибших товарищей.
Хрофт вернулся на корабль в той же лодке, не торопясь присоединиться к Рунгерд и Велунду. Ему сейчас не было дела до насупленной Руни и ее опасных иллюзий. Предстояло все обдумать. Как ни пытался он оставаться в стороне от происходящего, ход событий уже захватил его мертвой хваткой и волок, как стремительное течение реки тащит в водоворот легкий рыбацкий челнок. Именно он, его появление заставило жрецов Восточного храма Хедина, Познавшего Тьму, без боя отдать Разрубленный меч. И подарок Хедина висел теперь на его поясе. А значит — тот, кто привел к нему Рунгерд, оказался достаточно коварен, чтобы заставить его против воли встать на ее сторону. Хрофт отчаянно и ясно видел, что его обыграли, заманили в ловушку. И поклялся себе, что теперь наверстает упущенное. Неизвестный противник, что обошел его в храме Хедина, пожалеет о том, что втянул в свою игру Владыку Асгарда.
Дух явно пытался остановить Девчонку. Но для чего тогда весь этот фарс с открытием портала? Ведь если Руни вобьет себе в голову, что хоть что-то может, она уже не остановится.
Развоплощенная волшебница — одна из тех сил, что сплелись в невидимом танце противостояния вокруг Рунгерд с ее наивным желанием достучаться до богов, — решилась сбросить маску и явилась сама. Явилась, чтобы лицом к лицу встретиться и поговорить с ним, Хрофтом. И хотя Отец Дружин не вполне понимал ее мотивы, он видел, что Дух на стороне Хедина и Ракота, а значит — не его враг. И хотя надменная бестелесная чародейка посмела грозить ему войной, она явно хотела лишь одного — указать Владыке Асгарда на ту змею, что притаилась у него под ногами. Она хотела заставить Одина обратить внимание на то, что пока ускользало от его взора.
У него, Хрофта, и бестелесной волшебницы был общий враг — враг Новых Богов. Тот, кто привел Девчонку в хижину в Живых скалах, тот, кто дразнил и распалял ее жажду битвы появлением ложных зофаров и укрыл страшным заклятьем при обрушении храмовой арки. Этот враг, очень сильный и опасный, предпочитал пока оставаться невидимым. И, безликий, был стократ опаснее.
Но Хрофт видел теперь совершенно отчетливо, что за ними постоянно наблюдали. Наблюдали в скалах, наблюдали по дороге в лагерь и в лагере. Наблюдали не за ним — за Рунгерд. И поскольку Хрофт не заметил магического следа, он был уверен — наблюдатель рядом. Возможно, не один из тех, кто придумал сложнейшую комбинацию, ключевой фигурой которой была Руни, а всего лишь слуга этих могущественных сил. Но и этот слуга оказался достаточно силен и умен, чтобы, даже вмешиваясь в критический момент, не оставить следов своего вмешательства и не обнаружить себя.
Это должен был быть кто-то из тех, кто всегда рядом с Руни. Кто-то из ее «золотого отряда»? Каких-то три десятка людей и альвов. Но к хижине Хрофта она взяла с собой не всех…
Отец Дружин обвел суровым взглядом лодки. И ответ пришел сам собой: те, кто всегда с ней. Трое. Братья-альвы. Диркрист, Рихвин и Велунд. Колдун, Воин и Полукровка. Это должен быть кто-то из них.
И взгляд Хрофта остановился на Велунде. Отчаянно бросаясь в бой при одном лишь намеке на то, что Девчонка в опасности, и он, и Дирк использовали чужие заклятья. Хотя, тут Хрофт был совершенно уверен, это были заклятья, сплетенные той, чей дух они нынче видели в Храме. О них он собирался потолковать с Руни, когда та отойдет от обиды и вспомнит, что предводительнице молниеносных и дерзких лесных воинов не пристало вести себя как капризному ребенку.
Но Дирк не мог защитить Руни на ступенях Храма, его не было на площади. Мог ли успеть закрыться от камней Вел? Рихвин, похоже, не слишком силен в магии. Но и его нельзя сбрасывать со счетов. А что, если кто-то из них узнал Свечу? Недаром же Дирк не желал ответить прямо.
Владыка Асгарда вновь вгляделся в лица Дирка, Велунда и Рихвина, на этот раз стараясь уловить в них знакомые черты, увидеть одному ему понятные знаки. Возможно, за личиной альва скрывался кто-то из тех, по кому он так тосковал.
Хрофт понял, что слишком многого не замечал и не желал замечать, и это едва не привело его в смертельную ловушку. На кону было в тысячу крат больше, чем его жизнь или сила, даже чем его честь. На кону стояло само Упорядоченное. Кто-то хотел покачнуть чашу Равновесия, лишив Хедина и Ракота новообретенной власти. И — чего никак не мог понять и принять Хрофт — для этого выбрал смертную. Но замысла игроков Отец Дружин пока разгадать не мог.
Тот, кто вел с ним эту игру, опережал на несколько ходов. И Отец Дружин, не знавший равных в битве, понял, что сейчас не способен помочь ни меч, ни верный Слейпнир. Когда-то давно, когда он восседал на золотом троне, его называли Мудрейшим. За эту мудрость он отдал глаз. Жажда мести, долгие годы отравлявшая его душу, сделала Хрофта злым и суровым. Но даже в изгнании он жадно искал нового, алчно тянулся к знаниям, тем, что принесло с собой новое время, понимая, что знать — означает властвовать.
И сейчас, вновь и вновь задавая себе все новые вопросы и не находя ответов, Хрофт чувствовал себя слепцом, бредущим в угольной тьме бессилия, и хотел знать как можно больше. Он хотел знать все.

— Как это работает? — От неожиданности юный альв вздрогнул и с недоверием уставился на Древнего Бога, словно из-под земли выросшего у него за плечом. Юноша расправлял на прогретой солнцем земле в паре сотен шагов от песчаной полоски берега один из тех плащей, что помогли летунам добраться до крепостных стен. Если бы Хрофт не видел плаща в действии, он не поверил бы в то, что с помощью лоскута кожи можно без магии покрыть расстояние около двухсот футов. Плащ не представлял собой ничего удивительного. Широкие полы. Ремни для тела и рук лежали рядом.
Отодвинув в сторону онемевшего от робости юношу, Хрофт склонился и потрогал полы плаща. Там, где в воздухе виднелся прочный каркас, он нащупал лишь довольно толстую, но очень мягкую полоску неизвестного металла. Хрофт надрезал шов и потрогал металл. Он был теплый, температуры человеческого тела, и розоватый на отсвет.
— Так как он летит? — переспросил Хрофт, но ответил ему не мальчишка-альв, а неслышно приблизившийся Велунд. Зеленоглазый жестом отпустил паренька, заверив, что закончит работу сам.
— Все просто, о Великий Один, — начал он.
— Хрофт, — перебил его Владыка Асгарда, — называй меня Хрофтом. И передай всем, чтобы не слишком часто вспоминали другие мои имена. Один не стал бы вожжаться с вашей капризной госпожой. Такое под силу только неприхотливому Хрофту.
Вел улыбнулся, оценив дружелюбный тон Отца Дружин, и продолжил:
— Надень, Великий Хрофт, хотя… Боюсь, эти плащи рассчитаны на фигуру более скромных размеров.
Хрофт попытался набросить плащ на широкие плечи, но тот, несмотря на ширину, действительно оказался короток и мал.
— Здесь, здесь и здесь, — Вел провел изящными пальцам по полам и оторочке плаща, — проложен каркас. Когда летун поднимается в воздух — каркас твердеет. Когда он опускается, плащ снова становится мягким. И, кстати, неплохо защищает от огня.
Велунд говорил четко и чуть громче, чем требовалось. Хрофт не понимал, зачем остроухий затеял этот спектакль. Неужто только для того, чтобы оскорбить Хрофта объяснением очевидного? Но тотчас понял, чего добивался хитрый полукровка.
— Не так, Вел, — оборвала его подошедшая резким решительным шагом Руни, не глядя на Хрофта, присела над плащом, тряхнула его за ворот и взмахнула кожаным полотнищем над головой. Крыло тотчас поймало ветер, едва не уронив девушку навзничь. — Изменение температуры. Когда плащ на теле, каркас нагревается и становится мягким. Но стоит пустить плащ по ветру, температура немного понижается, и каркас твердеет, принимая ту форму, которую придадут ему мастера Альвланда. Хорошая оказалась штука. Сплав никеля и… одного металла, что так ценят твои подгорные друзья, Старый Хрофт. Дедушка соединил эти металлы случайно, а получилась забавная штука. Только я не сразу придумала, как с ней быть. Зато смотри… — Рунгерд, победоносно глядя на Отца Дружин, прижала плащ к плечам и почти молниеносно завернулась в него, при этом полы тотчас повисли вдоль тела мягкими складками, — стоит чуть-чуть нагреть, и становится мягким. Я придумала крылья, а Велунд и его мастера все посчитали.
— Пришлось, правда, повозиться с покрытием, — заметил Велунд. — В солнечную погоду крылья грелись, и люди бились постоянно. Но если намазать поверхность плаща жиром с отражающими свет мелкими опилками, а… Впрочем, к чему эти названия. Мы же, в конце концов, не гномы, чтобы разбираться в металлах.
Хрофт не стал допытываться, что подмешивали в жир альвские мастера. Он удивленно смотрел на Рунгерд, открыто и бесхитростно хваставшуюся своим изобретением. Девчонка светилась от счастья, и Хрофту показалось, что часть этого света проникла под нагрудник из кожи снежной змеи и теперь жгла его, заставляя нетерпеливо поводить плечами.
— И ты еще не видел вот этого, — Рунгерд повертела перед лицом Хрофта крошечной, не больше мизинца, склянкой, до половины наполненной маслянистой желтой жидкостью. — Как раз хотела показать тебе, Вел. Думала всю дорогу от Живых скал. Как появилась минута, смешала. И…
Она размахнулась и бросила склянку шагов на десять в сторону берега. Хрофт, Вел и Руни угодили под волну летящих камней, комьев земли и песка. Велунд упал на траву, закрыв голову руками, Хрофт заслонил ладонью глаза, а Рунгерд радостно подпрыгнула, вытрясая землю из волос, и замахала руками в сторону лагеря, чтобы не беспокоились понапрасну.
— Хорошая штука, правда? — спросила она, ожидая одобрения. — Только в бою пока не годится. Взрывается, тварь, от любого движения. А кому охота таскать такое на себе, каждую секунду ожидая, что рванет. Вот я и подумала, Вел, может, твои ребята что сделают? Ну, завернут во что-нибудь…
Рунгерд передала Велунду еще одну склянку наподобие той, что только что разворотила добрый десяток квадратных футов. И двинулась к лагерю.
— Катапульты показать? — примирительно бросила она Хрофту. Расчет полукровки оправдался полностью. Руни не могла не вмешаться в разговор о собственных изобретениях и, почуяв в Отце Дружин внимательного и понимающего слушателя, благоразумно предпочла доброй ссоре мир.
— Уже не сердишься? — Отец Дружин попытался говорить просто и по-человечески. Допусти он хоть в голосе, хоть в одном движении намек на свою божественность, на превосходство, и Рунгерд закроется снова. И тогда едва ли расскажет ему то, что он хотел узнать.
— Сержусь, — пожала плечами девушка, — но понимаю, что ты прав. Поэтому хочу, чтобы ты видел, что мы готовы к большой войне. Эти крылья и все прочее — мелочи. Если будет нужно, я придумаю что-нибудь еще. Я хочу, чтобы ты видел, что люди верят мне. И пойдут за мной. И за тобой. Ведь теперь с нами бог.
От Хрофта не ускользнула ирония, скрытая в ее словах. Но он предпочел не заметить ее.
— Люди пойдут за тобой. А альвы?
— Тем более, — с непоколебимой уверенностью ответила Руни.
— Пойдут за тобой, пока ты им платишь? Платишь тем, что украл твой дед? — Хрофт приготовился к взрыву, не меньшему, чем тот, что прогремел на берегу.
— Мой дед ничего не крал! — взвилась Рунгерд, яростно сверкая глазами. — Надо лучше защищать то, что хочешь сохранить! И если кто-то случайно получил нечто, что ему не предназначалось, я называю это судьбой, а не кражей.

Восемью годами ранее

Это длилось уже вторую неделю. Словно сама смерть не желала смилостивиться над стариком и избавить его от мучений. Старый Ансельм умирал, и единственное, что оставалось Руни, — это бессильная злость на мироздание за то, что оно никак не желало позволить старику проститься с отслужившим свое телом.
Ансельм и сам постоянно повторял, что зажился. Что почти сотня лет — слишком большой для человека срок. Что он смертельно устал. Но страх смерти, брезживший на дне его выцветших глаз, нашептывал Рунгерд совсем иное.
— Расскажи мне сказку, Руни, — потребовал дед. — Ту, что я когда-то рассказывал тебе. Расскажи, чтобы я знал, что ты все запомнила.
— Я помню, — отозвалась внучка, споласкивая полотенце в миске с прохладной водой и снова прикладывая к голове старика. — Давным-давно, когда мир был еще молод, появился на свет младенец-Бог… Я помню, помню.
— Хорошо, — устало отозвался старый лекарь, — ты помнишь. Не зря я рассказывал их тебе каждую ночь. Еще когда ты была малышкой, ты все повторяла: «Расскажи про Черного Бога, что создал из тьмы зверей и чудовищ». А еще ты любила сказку про двух влюбленных Магов, что жили в волшебном саду… А теперь я расскажу тебе еще одну. Ту, что раньше не смел. Боялся, уж прости меня, Руни. Трусоват всегда был твой дедушка.
Девочка попыталась остановить его, заверить, что не нужно сказок. Лучше сохранить силы. Но слезы комом встали в горле. И старый Ансельм начал свой рассказ:
— Когда-то давно жил на свете один глупый лекарь. В те поры он путешествовал с караваном именитого купца. Однажды они вели караван в один из богатых городов в землях ярлов. Они много дней провели в пути и ожидали, что за холмом вот-вот станут видны башни города. Но внезапно над головами путников сгустились тучи, загремело и заворчало. Ни одной капли не упало на землю, но, казалось, все изменилось вокруг. И дорога, та, что должна была привести их к городским воротам, принялась петлять в холмах и перелесках, пока перед купцом и его спутниками не показалась деревня. На отшибе они увидели бедный, полуразвалившийся дом. И услышали ужасные крики и стоны. В доме рожала женщина. И купец приказал лекарю войти в дом и помочь бедняжке…
Старик Ансельм закашлялся. И Рунгерд бросилась к кувшину с водой, чтобы подать деду пить, но старый лекарь жестом остановил ее, приказывая остаться и слушать.
— Ты уже догадалась, что этим лекарем был я, — осипшим голосом продолжил старик. — Та нищенка страдала ужасно. И я был уверен, что ничем не могу помочь. И роженица, и ее нерожденный сын были обречены. Я осмотрел ее и решил, что единственной помощью, которую я могу ей оказать, будет хоть какая-то попытка облегчить ее боль. Но едва я коснулся огромного, ходящего волнами от частых и жестоких схваток живота женщины, как почувствовал, что не могу отвести рук. Я уже не был им хозяином. Кто-то невидимый завладел моими пальцами, и они стали ощупывать и оглаживать живот роженицы. Невидимый гость, казалось, владел всем моим телом. И я понял, что не могу даже позвать на помощь. Однако тот, кто занял мое тело, вытеснив разум на самую границу существа, знал, что делает. Перед моим мысленным взором проносились заклинания, сплетались и рассыпались руны. И я видел, как схватки становятся реже. Воспользовавшись короткой передышкой, тот, кто был в те минуты лекарем Ансельмом, освободил плод от сдавливавшей его шею пуповины. И я видел каким-то чудесным зрением прямо через брюшину роженицы, как магические струны освобождают младенца от пут, как он поворачивается в утробе матери, готовясь выйти на свет.
Видимо, неведомому спасителю нищенки и ее сына понадобилась вся его колдовская сила. Потому что на краткий миг я увидел его, точнее — ее. Защитная завеса упала. И я увидел волшебницу. И разглядел не только ее прекрасное безмятежное лицо, спокойные и мудрые глаза и длинные светлые локоны. Я увидел одетую льдисто-голубым сиянием дверь. И одной лишь мыслью проник за нее. В прекрасный сад. Сад ее памяти. Мне показалось, что я не был там и мгновения, но этого оказалось достаточно, чтобы знания и воспоминания, которыми я не имел права владеть, прочно поселились в моей собственной памяти. Так что и сейчас картины, явленные мне в том благоуханном, заросшем цветущими яблонями и вишнями саду, стоят у меня перед глазами, стоит мне лишь смежить веки.
— И все твои сказки — из этого сада? — с тревогой спросила Руни. — И она позволила тебе запомнить их?
— Возможно, она даже не заметила моего присутствия в том саду, — ответил Ансельм задумчиво. — Теперь я уже склонен верить в это. Может быть, та прекрасная колдунья была так поглощена борьбой за жизнь мальчика, что не обратила на меня внимания. Не думала, что я, простой смертный, осмелюсь воспользоваться тем, что она сняла защиту с собственной души. Я был глуп и любопытен, Руни. И как же я проклинал себя потом, когда понял, чем теперь обладаю. Каждый день и час я ждал, что она явится ко мне, чтобы покарать за то, что я невольно совершил. Я ждал этого долгие годы. Но потом ушел твой отец и братья. И я понял, что у меня осталась лишь ты. И что я мог тебе дать?
Ансельма скрутил мучительный кашель, но вина, казалось, терзала его сильней. Он схватил внучку за руку и притянул к себе, так что Руни оказалась лежащей на его тощей впалой груди и слышала тяжелые, неровные удары изношенного и измученного сердца, отмеряющего последние часы жизни старого лекаря.
— Что я мог дать тебе, Руни? Я, жалкий деревенский лекарь. Что я мог оставить тебе для защиты, когда меня не станет? — Голос деда глухо отдавался в груди под ухом Рунгерд, кожа у деда была холодная как лед и сухая как пергамент, и Руни почти не слушала его, думая, как выскользнуть из-под его руки и снова оказаться на стуле рядом с изголовьем. — Я никогда не был богат. И понял, что единственное, что есть у меня ценного и что я могу передать тебе, — знания, которые я ненароком получил в дивном саду. И я стал рассказывать тебе сказки. О богах и героях, меняя их имена, но не изменяя более ни слова. Я рассказывал тебе о Восставшем Ракоте, Повелителе Тьмы, и называл его Черным Богом. Я рассказывал тебе о Хрофте и Хедине, о Мерлине и Магах Совета Поколения, о Хагене — последнем ученике Познавшего Тьму. И я учил с тобой забавные песенки, сплошь состоящие из непонятных слов. Ты ведь помнишь их, Руни.
Девочка кивнула. Лекарь облегченно вздохнул и опустил голову на подушку.
— Я учил с тобой самые простые из тех заклинаний, что достались мне в тот день, не решаясь произнести лишь те, что создала сама гостья моего тела. Не решался потому, что боялся ее. Опасался, что она почувствует, узнает собственные заклятья, даже пустые, всего лишь произнесенные простым смертным. Но теперь я больше не боюсь ее. Меня страшит лишь мысль о том, что времени осталось слишком мало и я не успею передать тебе тот драгоценный клад, что носил и хранил в себе все эти годы. Для таких, как ты и я, смертных, кому не подвластны колдовские силы, то, что я хочу дать тебе, не стоит ничего. Но есть и здесь, в Хьёрварде, и в других мирах те, кто за любое из этих заклятий готов продать тебе душу. Слушай, Руни, слушай и повторяй, пока не запомнишь. Иди. Наклонись ко мне.
Рунгерд склонилась к деду, но тот напряг последние силы и притянул ее голову ближе, так что ухо девочки оказалось у самых его губ. И свистящий шепот, который не сумел бы различить никто, кроме одной лишь Руни, заполнил в одно мгновение все ее существо. И таинственные незнакомые слова, в которых заключалась неведомая и сильная магия, словно сами собой глубоко врезались в память.

Глава 9

Будь это грозный Голубой клинок, долгие годы внушавший страх тысячам и тысячам врагов тана, щит юного противника не выдержал бы даже такого сдержанного удара, нанесенного вполсилы. Сейчас в руке Хагена сверкал простой, без изысков, но добротно сработанный меч. Он уже оставил на щите противника несколько глубоких борозд.
Тот, отчаянно стараясь переломить ход боя и перейти в нападение, попытался достать тана своим клинком, но Хаген, разгадав нехитрый план, опередил его. Выбитый из рук меч зазвенел по каменным плитам. На глазах мальчика выступили слезы обиды.
— Так нечестно!
Хаген вложил меч в ножны и обнял сына за плечи, но тот отшвырнул отцовскую руку и зашагал прочь, к отлетевшему в сторону оружию.
— Я больше не стану, — пробормотал он, едва сдерживая предательскую дрожь в голосе. — Ты постоянно побеждаешь, а это нечестно.
— Уж не собираешься ли ты плакать? — грозно проговорил Хаген. — Я не намерен смотреть, как мой наследник шмыгает носом, как побитый поваренок. Подними меч, и продолжим занятие. Если ты не научишься как следует владеть клинком, как ты заставишь людей увидеть в тебе того, за кем стоит идти?
Мечи снова встретились. И Хаген с трудом поборол желание поддаться. Бросил быстрый взгляд на Ильвинг. Она лучезарно улыбнулась мужу, и тан решил сегодня окончить тренировку пораньше и немного посидеть в тени с женой.
Эта залитая солнцем площадка была любимым местом Ильвинг. Здесь, в резной тени деревьев, она часто устраивалась с рукоделием. И как-то незаметно для себя Хаген тоже полюбил этот тихий уголок, в котором не чувствовался взволнованный ритм жизни Хединсейского замка. Широкая площадка отлично подходила как для игр, так и для занятий. Ее обрамлял невысокий зубчатый край стены, а за ним простиралась, покуда хватало глаз, бескрайняя морская синь. Сейчас безмятежная и лучистая, как глаза Ильвинг.
Наследник тана, все еще обиженный на отца, ссутулившись, поплелся прочь. Хаген хотел крикнуть сыну, чтоб распрямил плечи, но Ильвинг положила руку на предплечье мужа, и готовые сорваться слова остались невысказанными.
— Мне кажется, ты мог бы быть с ним добрей, — прошептала она. — Нашему сыну нужно твое одобрение, а не постоянное доказательство твоего превосходства, Хаген.
Хоть и высказанный ласково и кротко, упрек Ильвинг заставил тана почувствовать внезапный прилив гнева. Что могла она знать о том, как воспитываются мужчины? Что может понимать в этом женщина, выросшая в достатке, среди семьи и друзей?
— Я стал тем, кем стал — хединсейским таном — лишь потому, что никто не был ко мне добр. Ни враги, ни завистники, ни даже моя нищенка-мать, которую гораздо больше заботило, где взять денег на выпивку. И я стал Хагеном не потому, что меня баловали. А потому, что те, с кем я вступал в схватку, даже не помышляли о том, чтобы поддаваться мне, раз я молод и неопытен…
— Ты стал тем, кем стал, супруг мой, — мягко напомнила Ильвинг, — потому что Хедин был добр к тебе. Твой меч сделал Хагена таном. Но только эта доброта сделала тебя Хагеном. Хедин вернул тебя мне, и за эту его доброту я буду молиться ему до самого последнего вздоха.
Ильвинг прижалась щекой к плечу мужа. И Хаген не нашелся, что ответить. Ярость сменилась благословенной тишиной. Наученный тысячами битв и походов, Хаген не доверял тишине. Он едва успел встать, как услышал топот ног.
Мальчишка, запыхавшись от бега по лестнице, споткнулся и едва не упал к ногам отца.
— Там эльфийские мастера, — проговорил он быстро и взволнованно, — прибыли, отец. Видел бы ты, какая у них ладья…
Хаген облегченно и чуть разочарованно глядел на восхищенное лицо сына. Тишина не предвещала беды. Всего лишь перемены. А перемены тем и хороши, что не всегда ведут к худшему. Хаген давно пытался добиться от эльфов этой любезности — участия в строительстве Хединсейского замка. То, что когда-то было возведено искусными зодчими, а после стало мишенью пламенных шаров и молний противников Хедина, было вновь отстроено хоть накрепко, но наскоро. Оно годилось для защиты, но Хагену претила мысль, что остров Хедина и стоящий на нем замок навсегда сохранят на себе шрамы былого. Тану грезился новый Хединсей, прекрасный и совершенный. И он не жалел наживки, чтобы приманить на крючок нужную рыбу. Эльфийские зодчие и мастера Альвланда — вот те, кто, по замыслу Хагена, должен был воплотить в жизнь его мечты.
Тан поцеловал Ильвинг и двинулся вслед за сыном. Но не успел сделать и пары шагов, как в спину ему дохнуло едва уловимым нездешним ветром. Он легко подтолкнул тана в спину, окутав запахом цветущих вишен.
Хаген мгновенно обернулся, обнажая меч и закрывая собой сына. Но едва не застигший его врасплох противник не спешил нападать. Пепельная фигура, окутанная сизыми лентами тумана, приблизилась, не касаясь земли кипящим, как грозовые облака, подолом, и поманила к себе Хагена.
— Кто ты? — сурово спросил он и бросил быстрый взгляд на привставшую со скамьи Ильвинг. Она поняла его молчаливый приказ, тотчас кинулась к лестнице, волоча за руку сына. Едва они скрылись из виду, гостья заговорила.
— Здравствуй, тан Хаген, — ласково произнесла волшебница, лица которой невозможно было разглядеть, но самого звучания этого приглушенного и чистого голоса оказалось достаточно, чтобы Хаген почувствовал одновременно и необычайную радость, и острую, неизбывную тоску, какая рождается порой в сердце от воспоминания о ком-то любимом и безвозвратно ушедшем.
— Кто ты? — повторил Хаген, пятясь к стене и каждую секунду ожидая, что где-то за плечом или спиной могут соткаться из воздуха новые призраки. — Зачем ты пришла? Убить меня?
— Нет, мой мальчик, — проговорил Дух, и Хаген мог поклясться, что услышал тихий и мелодичный смех волшебницы. — Если бы я хотела убить тебя, то сделала бы это раньше. Я пришла просить тебя о помощи. Увы, я не думала, что наступят такие времена, когда такие, как я, попросят об услуге простого смертного. Но теперь ты сам умеешь повелевать, и приказывать было бы глупо. Я прошу. Поговори с Хедином. Передай ему то, что я тебе сейчас скажу, и благодарностью тебе будет мысль, что ты спасешь жизнь своему Учителю.
— О чем ты говоришь? — Хаген не торопился опускать меч, но бестелесную гостью, казалось, ничуть не смутило это. Она двинулась мимо тана, отрезая ему путь к лестнице, и мимоходом коснулась рукавом острия меча. Тонкое облачное покрывало тотчас затянулось на том месте, где разрезал его клинок.
— Ты слышал о Девчонке? — вместо ответа спросила она.
— Да, слышал, — отозвался тан, стараясь разгадать, какую ловушку приготовила для него волшебница. — Какая-то смертная, которая грабит ярлов с альвским отрядом. Говорят, она колдунья, но не слишком хорошая. Единственное, что в ней интересного, так это как она сумела подбить альвов на разбой.
Дух сокрушенно покачал головой в ответ на беспечный тон хединсейского тана.
— Грабить ярлов — дело и вправду не такое уж серьезное. Но слухи, что дошли до тебя, не совсем верны. Девчонка и вправду наведывалась в земли ярлов. Но она мнит себя кем-то вроде благородной разбойницы. Освобождает угнетенных, спасает… — Волшебница фыркнула, насмешливо поведя плечами. — Но она явно не собирается оставаться на этом пути. Так случилось, что я начала приглядывать за ней, потому что эта Девчонка получила кое-что, что ей не принадлежит. И оказалась права, не доверяя ей. Три месяца назад маленькая воровка проникла в Кольчужную гору. К сожалению, я не знаю, что там произошло. Но ты-то сумеешь понять, что меня насторожило, мой мальчик. Она не только дошла до котла, до самого сердца горы. Но и выбралась оттуда со своим отрядом. А теперь… она ворвалась в Восточный храм Хедина и забрала оттуда…
— Разрубленный меч? — продолжил Хаген потрясенно, не зная, верить ли призраку волшебницы. Жрецы Хедина должны были связаться с ним, дать знать о нападении. — Как давно она получила меч Брана? Зачем он ей? — спросил Хаген, стараясь понять, для чего нужно волшебнице обманывать его. А если она говорит правду, то зачем смертной Девчонке дар Хедина, которым ни она, ни ее альвы никогда не сумеют воспользоваться?
— Это случилось всего лишь пару часов назад, — отозвалась волшебница. — А вот на второй твой вопрос я не отвечу. Лучше ты увидишь все сам.
Призрак поманил тана к краю крепостной стены. Хаген нехотя подчинился, заглянул вниз, в полную золотистых бликов воду. Волшебница провела рукавом, и синяя вода потемнела, превратившись в антрацитовое зеркало, в котором отразился алтарь Восточного храма, тонкая рука Девчонки, тянущаяся к артефакту. И… Хаген не верил своим глазам. Рядом с Девчонкой стоял Один. Он переменился с тех пор, как вернул себе прежнее имя, но Хаген узнал бы Старого Хрофта в любом обличье. Однако тан полагал, что Отец Дружин сейчас обретается где-то в сопредельных мирах: рубит не знающим устали Золотым мечом чудовищ, нежить и прочую мерзость, и не важно, летает она, пресмыкается или ходит на двух ногах, пьет кровь, ест падаль, режет деревенских коров или грабит города и насилует женщин. В одном Хаген был уверен: Хрофт никогда не оказался бы по своей воле на стороне противников его Учителя.
Зеркало воды пошло рябью от легкого ветерка, но волшебница одним едва заметным движением остановила ветер, и Хаген увидел, как Девчонка протягивает Разрубленный меч Отцу Дружин и тот принимает его. Едва заметное покачивание меча в руке Древнего Бога — и перед ним расступается ткань реальности.
На мгновение Хагену показалось, что взгляд Хрофта, направленный в центр открывшегося портала, устремлен прямо на него. Хаген отшатнулся, пораженно переводя взгляд с волшебницы на безмятежно плескавшуюся внизу под стенами морскую лазурь, в которой уже не было и следа волшебного зеркала.
— Теперь ты понимаешь, что у меня были серьезные причины прийти к тебе, мой мальчик, — проговорила Тень, она повисла в воздухе над крепостной стеной, и дымные щупальца плелись вокруг ее полупрозрачной серой фигуры, свиваясь в очертания длинного струящегося одеяния. — Прошу тебя, расскажи об этом Хедину. Каким-то образом Девчонка заполучила в союзники Старого Хрофта. У нее есть Разрубленный меч и тот, кто может им воспользоваться. У нее есть своя армия. Пусть небольшая и состоящая всего лишь из людей и альвов. Но я уверена, что за ней и ее людьми стоит кто-то более сильный. Тот, кто помог Девчонке выйти из Кольчужной горы и пройти Живые скалы. Я видела кое-что в Восточном храме, что дает мне право сказать: ее ведет Хаос. За Девчонкой стоят чародеи с острова Брандей. Скажи об этом Хедину, прошу тебя, пока не стало слишком поздно.
В голосе развоплощенной волшебницы послышалась мольба и искреннее беспокойство. Но хединсейского тана все еще не оставляли сомнения. Он мог связаться с Учителем, и Хедину не составило бы труда узнать всю правду о том, что произошло в Восточном храме и Кольчужной горе. Но зачем волшебнице так необходимо, чтобы именно он, Хаген, передал дурные вести Новым Богам?
— А почему ты, безымянная, не можешь явиться к Хедину? Явиться так же, как пришла ко мне?
— Я не вольна видеть его, — с искренней горечью высказала призрачная гостья. Очертания женской фигуры на миг расплылись, обратившись в легкое облако, которое тотчас рванул налетевший ветер. Волшебница появилась вновь за спиной Хагена, так что он опять был вынужден резко обернуться, каждую секунду ожидая нападения. — Я не могу приблизиться к нему, даже вызвать в мыслях его образ. — Тень печально пожала плечами, словно оправдываясь за то, что не всесильна. — Я не могу вернуть себе тело, не могу снова стать той, кем была. Но пока я держусь подальше от твоего Учителя, мой мальчик, я могу помогать ему и тебе. Но я не сумею защитить его в одиночку.
— И ты думаешь, я поверю тебе? — стараясь сбросить с себя тонкие сети ласковых и печальных речей волшебницы, жестко бросил Хаген. — Позволю тебе заставить меня добровольно прийти в расставленную тобой ловушку? Возможно, ловушку, расставленную не для меня, а для Учителя? Я не могу видеть твоего лица, Дух, и не могу прочесть по твоим глазам, правда ли то, что ты говоришь. Но я не доверяю тебе!
— Ты… не доверяешь… мне?! — Призрачная волшебница едва не задохнулась от негодования, в потемневших складках ее одеяния мелькнули молнии, вспыхнули крошечные, не больше лесного ореха, огненные сферы. — Ты, ради которого я пошла против закона моего Поколения, не доверяешь мне? Если бы я не помогла тебе появиться на свет…
Хагена удивили ее слова, но он постарался не подать виду, что сказанное задело его.
— Мне помог родиться мой Учитель, Хедин, Познавший Тьму, и ты не вправе приписывать себе то, чего не совершала.
— Хедин! — воскликнула она насмешливо. — О да, он помог тебе. Он всегда умел показать свою силу. Всегда действовал с размахом. Черпать силу в повороте мира, сместить пласты реальности, чтобы доставить к дому твоей матери лекаря. Это он сделал, и сделал на славу. Но не учел силу мелочей. Лекарь, которого он прислал, оказался никудышным. И я заняла его место. Да, Хаген, да, я помогла тебе родиться! — выкрикнула волшебница, видимо до глубины души оскорбленная его недоверием и резкостью. — Я не позволила тебе умереть в утробе матери. И только из-за того, что я спасала тебе жизнь, расходуя на сложнейшие заклятья последние силы, тот ничтожный и никчемный лекаришка сумел пробраться туда, куда не знают дороги и сильнейшие Маги Поколения. Он кое-что украл у меня. Но я была слишком занята, занята спасением твоей жизни, чтобы заметить это. То, что проклятый лекарь похитил в тот день, когда ты появился на свет, досталось по наследству его внучке — той, кого в народе зовут Девчонкой. И теперь эта дрянь угрожает Хедину. Угрожает всему миропорядку, всему, что тебе дорого, хединсейский тан. И если ты не желаешь ответить на мою просьбу о помощи, то я скажу иначе: ты должен мне, тан Хаген, должен за свою жизнь. Пришло время вернуть долг.
Тень растаяла в воздухе, оставив хединсейского тана наедине с мучительными сомнениями. Его суровой задумчивости не рассеяла ни ласковая забота Ильвинг, ни беседа с эльфийскими зодчими. И хотя обсуждение планов перестройки Хединсейского замка увлекло его, тяжелый ком в груди — предчувствие беды — не желал таять. Наконец тан решился. Он поднялся в свои покои, достал эритовый обруч и сосредоточился, вызывая в памяти образ Нового Бога. Раньше, будучи Учеником Хедина, тан не сумел бы им воспользоваться. Но сейчас, возвращенный к жизни волей и мастерством Учителя, он стал сильней. Этот обруч, что оставил ему Хедин, был не совсем обычным. Он позволял Хагену, и только ему, поговорить с одним-единственным — с тем, кого называли Познавшим Тьму.
Учитель вышел на связь не сразу. Сперва перед мысленным взором тана открылась лишь непроглядная тьма. Хаген уже готов был передумать, но что-то остановило его от того, чтобы снять обруч с головы. Какая-то часть его поверила волшебнице. И теперь сомнение и настороженность боролись с дурным предчувствием. Хаген наконец решился: он передаст сказанное Духом Учителю. И тот наверняка разберется во всем происходящем.

Хедин лишь рассмеялся в ответ. Вокруг него полыхал чужой мир, и тан видел благодаря обручу, как вдалеке сходятся в смертельной схватке неведомые рати. Как парят в чужом бордовом небе крылатые твари. Как спускаются с небес дивные воины, облаченные в радужное сияние. Он слышал смешавшиеся в невероятный гул крики боли, боевые кличи, рык чудовищ и звон мечей. Хедин стоял над всем этим побоищем на возвышении, следя за ходом битвы при помощи магического зрения.
Учитель явно был поглощен этой далекой битвой. Он рассеянно слушал Хагена, не сводя глаз с пылающего горизонта и живой магической карты, развернутой у его ног. Лишь один раз он посмотрел на бывшего ученика: когда Хаген упомянул, что волшебница-призрак называла его «мой мальчик», но тотчас отвел взгляд.
Когда же оскорбленный такой рассеянной небрежностью Хаген бросил на стол главный козырь, данный ему волшебницей, — рассказал, что к армии Девчонки примкнул Один, Познавший Тьму рассмеялся так беспечно, что та часть души Хагена, что желала верить в лживость Духа больше, чем в существование угрозы Учителю, стала одерживать верх. Но Хаген решил идти до конца и рассказать все.
— Каким-то образом эта Девчонка заманила в ловушку Старого Хрофта. Она не так проста, как кажется на первый взгляд. Ее ведут… чародеи Брандея.
Хаген вымолвил последние слова с трудом, но Учитель, казалось, ни в малейшей степени не разделял его беспокойства. Он лишь отмахнулся, продолжая следить за живой картой.
— С ней Хрофт, — проговорил он, успокаивая тана. — И этого достаточно, чтобы не отвлекаться от действительно важных дел, мальчик мой. Все Упорядоченное лихорадит после той битвы, из которой и ты, и я, и Ракот вышли чудом. Ежечасно я вынужден бросаться из мира в мир, чтобы защитить то, что мне вверено. И если Хрофт, то есть Один, присоединился к армии какой-то смертной, что якобы действует по указке брандейцев, — я не стану мешать. Потому что доверяю Одину как самому себе. И даже если Девчонка опасна, Отец Дружин сделает все, чтобы не допустить новой войны. Он присмотрит за ней, Хаген, и тебе не стоит принимать это так близко к сердцу. Если она действительно представляет собой угрозу Упорядоченному — Хрофт даст знать. Возможно, у старика есть план, о котором не подозреваем ни ты, ни я.
Хаген понимал, что Учитель, скорее всего, прав. Лишь тот, кто совсем не знал Старого Хрофта, мог допустить мысль, что он способен встать на сторону врага. Один был слишком могуч, чтобы кто-то мог удержать его силой, и слишком мудр, чтобы попасться даже в самую хитроумную ловушку.
Уверенности, что Учитель прав, хватило на день или два. На третий Хаген решил, что должен поговорить с Хрофтом. Родитель Ратей давно избавился от эритового обруча. Один не желал, чтобы его беспокоили. И теперь Хаген разочарованно думал о том, как переговорить со старым богом наедине, чтобы не привлекать внимания Девчонки и ее людей.

Глава 10

Отец Дружин ждал чего угодно. Внезапного нападения Ракотовых чудовищ или крылатых гигантов, вооруженных чем-нибудь достаточно сильным, чтобы проучить не только смертную разбойницу, но и того, кто, пусть и невольно, помог ей в храме Хедина. Он ждал огненной стрелы с небес, внезапного ливня ледяных стрел или магического смерча, что сотрет с лица земли лагерь Девчонки. Ловил себя на том, что ежесекундно оглядывается и не убирает ладони с рукояти Золотого меча.
Он ждал возмездия. Какого-то ответа на то, что сделала Руни. Но ответа все не было. Не разверзалось небо, не сотрясалась земля под ногами. Даже Дух с его шестирукими слугами, казалось, забыл о Рунгерд и Разрубленном мече. Жизнь шла своим чередом. И люди в лагере были даже рады этому. Все, кроме Рунгерд.
Если по возвращении в лагерь в ней еще бродило упоение победой, то на следующий день, когда ничего не произошло, она начала пасмурнеть и проводила все больше времени за испытаниями своих изобретений. К началу третьего дня, когда стало ясно, что вторжение в Восточный храм совершенно не волнует Новых Богов, Руни рассорилась с Велундом, нагрубила Дирку. Из тройки доверенных не досталось только Рихвину, и то лишь потому, что он благоразумно занялся тренировкой «золотого отряда» на поляне, находившейся глубоко в лесу, и в течение дня не попался на глаза Рунгерд.
Однако, по всей видимости, Девчонка от природы не могла долго пребывать в раздражении. Хрофт не без удовольствия наблюдал, как она, насупившись и сурово сведя брови, направилась к мастерам, чтобы сорвать на них злость. Начала грозным голосом фразу, но не окончила — подняла с верстака какой-то чертеж, бросила через плечо пару вопросов. И через мгновение уже позабыла о том, что хотела задать альвам перца, и, бурно размахивая руками, объясняла им новую идею, только что пришедшую в ее неровно остриженную светлую голову. Мастера охотно простили госпоже дурное настроение, едва лишь поняли, о чем она толкует. Тотчас принялись рассчитывать и рисовать новые чертежи. Суровость на лице Рунгерд сменилась сосредоточенностью, перешедшей в почти щенячий азарт, и, наконец, в бесшабашное веселье.
— Точно, — восклицала она, хлопая по плечу одного из альвов. — Посчитай мне это, и попробуем!
Уныние исчезло так же быстро, как исчезает след капли на горячем камне. Неутомимая воительница фурией носилась по лагерю, раздавая поручения. И ободренные воины, и мастера радостно принялись за работу и подготовку. И Хрофт понял, что в одном призрачная волшебница точно была права: Рунгерд не остановится.
Около двух часов ушло на то, чтобы вывести из укрытий и установить катапульты. Пока люди проверяли механизмы, а альвы-летуны облачались в свои плащи, Хрофт, которому единственному Руни — из опаски, уважения или обиды — не нашла дела, отправился в дом Велунда.
Полукровка и Руни были похожи: увлеченные работой, они поддерживали беседу, но забывали о том, что нужно что-то скрывать. Хрофт надеялся получить еще немного правды. Если не о Рунгерд, то о тех, кто ею руководит. Теперь, благодаря неожиданной откровенности Руни, он знал, чем девушка платит альвам — заклятьями той, дух которой явился ему в Храме. И Хрофт не был уверен, что в большей степени заставляет волшебницу видеть в Рунгерд зло — призрачная угроза Хедину и Упорядоченному или то, что волшебница сама невольно дала в руки Девчонке оружие, которое та решила направить на Новых Богов. И, признаться, Хрофт был поражен, как при всей своей бесшабашной дерзости Девчонка так умело распорядилась наследством деда.
При первой встрече он посчитал маленькую воительницу деревенской простушкой, ведомой одной лишь чужой волей и собственной глупостью. Но теперь, чем больше видел и узнавал, чем больше времени проводил в лесном лагере, тем больше Отец Дружин понимал, что жестоко ошибся в девушке. Она была подобна собственному изобретению — той смеси, пара капель которой по силе взрыва равнялась магическому удару чародея средней руки. Невзрачная бутылочка с желтоватой жидкостью не так красива и изящна, как прихотливые переплетения рун, но столь же смертоносна. Оставался вопрос, чья рука бросит сосуд с адской смесью и кого выберет мишенью. Хрофт не сомневался, что Велунд и его братья знают больше своей предводительницы.
Вел был занят смесью. Перед ним на простом деревянном столе лежали результаты его труда — несколько арбалетных болтов. В основании наконечника в дереве полукровка выдолбил небольшую ложбинку, уходящую внутрь, под наконечник, в которую и поместил совсем крошечную, какие умели делать лишь альвы, продолговатую капсулу с жидкостью Руни. Капсула крепилась воском. Самая маленькая в поперечнике едва ли больше ржаного зерна, самая большая напоминала размером крупную гусеницу, потому что часть ее выступала над поверхностью дерева, и казалось, что по болту медленно ползет янтарный слизень.
— Надо попробовать все варианты, — не дожидаясь вопроса вошедшего, отозвался Велунд. — Я почти закончил с образцами. Осталось испытать. Но боюсь, вот это… — он указал на последний болт с замершей на нем личинкой смерти, — сработает раньше, чем нужно. Уж больно прихотлив материал.
Велунд осторожно собрал со стола свои творения и вышел наружу. Хрофт последовал за ним, выбирая момент для начала разговора.
Полукровка зашагал к берегу реки. В отличие от своего старшего брата Рихвина, любившего лес и выбиравшего для тренировки воинов поляны в самой глуши, Вел всегда стремился к воде. Об этом и спросил Хрофт, желая нарушить воцарившееся молчание.
— Действительно, забавно, — бесцветным голосом сосредоточенного на чем-то важном мастера ответил Велунд. — Это я должен любить лес. Моя мать была эльфийкой. А мать Рихвина и Дирка — чистокровной и родовитой альвской красавицей. Несмотря на все умения и магию родни, она погибла, давая жизнь Рихвину. Своей родительницы я не помню, но, видимо, она не слишком желала взяться за мое воспитание, раз отослала отцу сразу после рождения. Отец часто говорил: любовь одной женщины как лес, она шумит и полна опасностей, но пребывает вовеки, любовь другой — как широкая река, захлестывает тебя с головой, но не проси ее остановить свой бег. Может, поэтому меня все время тянет к воде. Она пахнет чистотой, она всегда в движении.
Сердце поэта и руки умелого мастера: Хрофт с досадой подумал, что Рунгерд не могла не влюбиться в красавца альва. Возможно, поэтому они почти всегда вместе.
Прервав его размышления, Велунд, все это время круживший возле установленных на опоре арбалетов, попросил Отца Дружин отойти подальше и отошел сам, держа в руках концы веревок, привязанных к спусковым механизмам арбалетов.
Первый болт ушел в сторону небольшого сосняка, что спускался клином к самой воде, молча вонзился в дерево. Велунд досадливо поморщился и дернул за вторую веревочку. Второй болт врезался в сосну чуть ниже, чем рассчитывал Вел, но на этот раз от удара о крепкую сосновую кору «материал» наконец изволил показать свою силу. Раздался хлопок, брызнули в стороны клочья коры и древесины, а на красноватом стволе осталась круглая белая рана с обугленными краями.
— Я знаю, почему ты и твои братья здесь. Вы, альвы, отчего-то всегда, с самого сотворения, были падки на чужую магию… — равнодушно заметил Хрофт, пристально наблюдая за Велундом. Тот постарался ничем не выдать своего удивления, лишь зеленые глаза сверкнули огнем ярости, и чуть дрогнули уголки тонких, красиво очерченных губ. — Видимо, заклятья, которыми платит вам за службу Рунгерд, действительно сильны, раз вы так беспрекословно подчиняетесь смертной.
Хрофт надеялся, что полукровка допустит ошибку, вспылит, скажет лишнего. Но Вел держал себя в руках и продолжал методично выпускать из арбалетов болт за болтом. Четвертый угодил в молоденькую сосенку, и взрывом ее переломило пополам, но альв даже не вздрогнул.
— Ты мудр, Отец Дружин, раз сумел узнать о заклятьях. Мудр, но видишь не все. Поверь, если бы дело было лишь в какой-то ворованной магии, наши пути с Руни разошлись бы уже давно.
— Так в чем же дело? — спросил Хрофт, не слишком надеясь на то, что Велунд ответит, но полукровка продолжил:
— Ты силен и умен, Владыка Асгарда, и ты бог, и потому будет глупо с моей стороны скрывать от тебя то, что было. Поэтому я расскажу, а ты сам решишь, верить мне или нет. Десять лет назад на пароме, что шел на Хединсей, я увидел девочку. Она срезала кошелек у какого-то глупца. Ей было дурно, она боялась наказания, но все же сделала то, что хотела. И я увидел в ней отблеск величия. Величия истинного, что дается лишь одному на многие сотни лет. Я хотел забрать ее еще тогда, но Дирк помешал мне. И долгое время я думал, что упустил свой единственный шанс оказаться рядом со звездой, которой суждено воссиять ярче многих. Но Судьба была благосклонна ко мне. Девочка пришла сама. Повзрослевшая, настороженная и недоверчивая. Она просто пришла в Альвланд и у первого же альва, что ради забавы решил заговорить с ней, спросила: «Я ищу молодого господина с зелеными глазами, что обещал мне помощь». Маленькую гордячку привели ко мне. Она объявила, что желает учиться и готова платить. Я хотел предложить ей забыть об оплате, но достаточно было посмотреть на то, как гордо она держалась и открыто говорила о своей цели, что становилось понятно — бескорыстие ее только оскорбит. Она и сейчас не переменилась.
Но на этот раз я был умнее. Я принял ее плату. А когда принес Диркристу первое из заклятий, что прошептала мне Руни, брат едва удержался в рассудке, так ему хотелось получить от Девчонки еще что-нибудь. Может, в том, что я чувствую магию, виновата моя эльфийская кровь, но, признаться, я и не догадывался о ценности того, чем обладала Руни.
Тогда мы с братьями начали учить ее. И она училась всему и с таким увлечением, что трудно было не заразиться ее страстью к знанию, не поразиться тому, как жадно она стремилась познать собственный предел и расширить границы возможного. И каждый из нас, и я, и Дирк, и Рихвин, понял, что пойдем за ней. Можешь назвать это притяжением истинного дара. Хотя… за братьев не поручусь. Может, их все еще манят заклятья, которыми продолжает платить нам за службу Руни. Некоторые из них ты видел в действии. Они сильны, но не сразу поддаются более слабому магу, чем тот, точнее — та, что их создала.
Еще один болт взметнулся вверх. Грохот. Вспышка. Крепкая молодая сосна с похожим на стон скрипом завалилась на сторону, уцепившись ветвями за соседку, на которой взрывом опалило кору. Велунд прервал свою речь, подошел к арбалетам и зарядил их вновь. Хрофт терпеливо ждал, сам удивляясь, как быстро странный темп жизни в лагере успел передаться и ему. Здесь каждый был занят делом. Маленьким, но важным настолько, что попытка помешать казалась чем-то непростительным, сродни святотатству. Хрофт наблюдал за четкими, уверенными движениями полукровки и отчего-то словно впервые посмотрел на свои широкие крепкие руки, созданные для меча и копья. Пожалуй, реши он помочь альву с его работой, он бы просто раздавил в пальцах крошечные капсулы.
— Она провела у нас в Альвланде почти пять лет, — продолжил Велунд. — И, что, пожалуй, даже польстило мне как ее Учителю, многие альвские мастера признали ее талант и порой даже приходили к ней за советом. И я уже думал, что так будет продолжаться дальше. Ее, простую смертную, наконец приняли в моей стране как равную. Большего нельзя было и ожидать. Но оказалось, что мечты Руни и ее цели никак не связаны со страной альвов. Когда она сказала, что хочет встретиться и поговорить с Хедином, я решил, что она шутит. Дирк рассмеялся в голос, а Рихвин едва не подавился элем. Первое время мы надеялись, что это блажь, которая пройдет. А когда поняли, что это не так, Дирк попросил ее уйти. Я не препятствовал, полагал, моя девочка одумается и вернется. Но она набрала отряд людей. Начались набеги на ярлов. Руни пробовала свои силы.
— И как же случилось, что ты и твои братья опять оказались с ней?
Словно отвечая на вопрос, Вел снова дернул за конец веревки, и новый болт ушел в сторону сосен. Взрыв. Сосну вывернуло с корнем. Вверх взметнулись комья вырванной земли.
— Я был горд. Если бы не братья, я не стал бы первым просить мира. Но Дирк едва ли не каждый день вспоминал о том, какими ценнейшими заклинаниями снабжала нас Руни, а Рихвин с таким упоением рассказывал о ее победах, что я сдался. Она встретила нас, как ни в чем не бывало, как будто мы не расставались на долгие месяцы. И через пару дней ошарашила своим новым планом — раздобыть Свечу жизни Одина. И, видимо, я плохой Учитель, потому что не верил в ее успех, до последнего полагал, что ничего не получится. Но ты здесь, Великий Один, Отец Дружин. И у тебя в ножнах Разрубленный меч из Восточного храма. И в этом я вижу доказательство силы смертных. Силы, о которой забыли боги и о которой не подозревал я сам. И я еще надеюсь увидеть лицо бога Хедина, когда моя девочка выскажет ему все, что решила.
— И ты так уверен, что она доберется до Хедина? — Отец Дружин не мог понять странной бравады полукровки.
Альв усмехнулся. Последняя веревочка в его руке натянулась. Болт не успел покинуть ложе. Рвануло так, что Хрофт на мгновение потерял способность ориентироваться. Их окатило щепой и песком, последний заряд начисто разнес стойку с арбалетами и отшвырнул назад на траву испытателя. Велунд поднялся, отряхивая мусор с щегольского зеленого плаща, часто смаргивая и тряся головой. Хрофт устоял на ногах, но заметил, что осколки арбалетов в нескольких местах пробили ткань его плаща.
— Да, предел возможностей все-таки существует, — саркастически заметил Велунд. — В дело можно брать с четвертого по восьмой. И взрывается хорошо, и на дальности не сильно сказывается.
Он покачнулся, и Хрофт с досадой подхватил собеседника и усадил на землю. Велунд, не скрываясь, фыркнул, намекая на неуместность подобной помощи. И действительно, через пару минут он уже вполне пришел в себя и поднялся, кивком поблагодарив за заботу. С тонких губ не сходила легкая, едва различимая улыбка.
— Ты цел? — подбежавший Дирк обеспокоенно посмотрел в глаза брату и уже хотел приняться за осмотр царапин и ссадин, оставленных щепками, но Велунд отстранил его. Почти тотчас из леса появился Рихвин. Судя по сбившемуся дыханию и горящему взгляду, средний братец тоже услышал взрыв и каким-то непостижимым образом, особым братским чутьем догадался, что с неугомонным младшим случилась беда.
— Хотел сказать, что катапульты готовы, а ты тут… — Диркрист в ярости потряс брата за плечи. — Да пропади она пропадом, твоя Девчонка, с ее вечными придумками. Ты мог бы свернуть любую из этих сосен сотней заклинаний, и ни одно не потребовало бы сколько-нибудь серьезных усилий. Но ты упрямо предпочитаешь потворствовать ей, заигрывая со смертью.
— Он прав, Вел, — словно не замечая стоящего рядом Хрофта, вмешался в разговор Рихвин. — Зачем тебе эти штучки, годные лишь для жалких смертных, если ты можешь больше, чем я, и даже больше, чем Дирк? Почему не позволить ей пробовать на прочность собственную шкуру?
Велунд выслушивал наставления, то и дело бросая злые взгляды на Отца Дружин, который не желал пропустить столь впечатляющего зрелища. Велунд был сильнее обоих братьев. И если в честной схватке на мечах Рихвин, возможно, и сумел бы противостоять брату, то в магическом поединке Диркрист оказался бы распростерт на земле в первые же секунды. Но Велунд, благодаря эльфийской крови выглядевший совсем юношей рядом с братьями, терпеливо выслушивал старших. Лишь кривил от гнева и досады губы и хмурил брови. Тор был таким же, вдруг подумалось Хрофту. Его сын, великий бог Тор, иногда все же вынужденный слушать наставления отца, смотрел на него точно так же. Как смотрит норовистый жеребец, с трудом мирящийся с упряжью.
Отступившая ненадолго тоска проснулась и набросилась с новой силой. Эти трое, что ссорились сейчас на берегу, были семьей. Хрофт оставил свою семью на Боргильдовом поле. Он привел их туда, сыновей, друзей…
— Простите нас, Великий Хрофт, — наконец выговорившись, обратился к нему Дирк, — за столь непозволительное поведение. Мы с братьями…
— Не стоит, — Отцу Дружин никогда не доставляло удовольствия чужое унижение. — Даже сильнейшим из нас свойствен страх за любимых. И нет приятнее зрелища, чем семья, где заботятся друг о друге. Поверьте мне, Дирк, я знаю. Жалею лишь, что не понимал этого раньше, когда моя семья была рядом со мной. И я отдал бы много, чтобы вновь обнять сыновей так, как вы обнимаете братьев.
Глубокая печаль, прозвучавшая в словах Отца Дружин, заставила Дирка смутиться и опустить взгляд. Разумный Рихвин поволок еще не слишком твердо держащегося на ногах Велунда в сторону лагеря. Дирк, продолжая просить прощения, последовал за ними. И Хрофт остался на берегу один, чувствуя себя чужаком.
За то время, что он провел в скачке между мирами и битвах, он вновь привык к тому, что его ждут. Что он — последняя надежда. Он — Один. Но Девчонка заставила его снова стать Хрофтом. И вместе со старым именем вернулись одиночество, тоска, странная, никак не вяжущаяся с божественностью неприкаянность.
Здесь, в лагере, он был чужим. Как ни уверяла его в обратном Руни, все в укладе этого кипящего человеческого муравейника говорило: нам не нужно богов. Он, Хрофт, чувствовал себя лишним. Он был одним из них, ел с ними за одним столом, участвовал в обсуждении планов. Но ровно до того момента, когда каждый из крошечных винтиков этого механизма не включался в работу. И Хрофт понимал, что ему — слишком большому, слишком сильному, слишком… богу — нет места в этой человеческой машине. Он был наблюдателем, и единственная роль, что отводилась ему, заключалась во владении Разрубленным мечом.
Он с удивлением понял, что оказался лишь одной из удачных «придумок» Руни. Меч и бог, который может им воспользоваться.
Хрофт в раздражении пнул валявшийся перед ним на земле обломок арбалета, пытаясь понять, как он оказался втянутым в эту нелепую игру, которая не имела общего с настоящей войной. В бою он тотчас разобрался бы, где друг, а где враг. Но сейчас множество тончайших нитей опутали его, и Отец Дружин не мог понять, какие из них нужно разорвать тотчас, а какие хранить как зеницу ока.
Он широким шагом двинулся туда, где, судя по гомону, поставили катапульты. Снова пнул уже попадавшийся ему под ногу обломок и остановился в недоумении. В траве, на том месте, где спорили альвы, блеснуло золотом. Хрофт наклонился и поднял оброненное кем-то из братьев. Изящный небольшой амулет на порванной цепочке — восемь направленных в разные стороны стрел. Звезда Хаоса.
Хрофт почувствовал, как кровь прилила к лицу. Враг и вправду оказался под самым носом. Но кто из них? Велунд? Диркрист? Рихвин? Или все трое? Отец Дружин в сердцах обругал себя за невнимательность. Если бы он не поддался тяжелым воспоминаниям, то, верно, успел бы заметить, кто из братьев потерял цепочку. Кто стоял на этом месте, когда она упала в траву. Тогда он уже знал бы, кто из них предатель.
Владыка Асгарда сжал амулет в руке так, что одна из золотых стрелок сломалась, впившись ему в ладонь. Он попытался вытащить проклятую занозу, но стрела была слишком тонкой для его пальцев. Хрофт, бранясь, спрятал свою находку в ножны к Разрубленному мечу. Увечный клинок Брана не нуждался в таких просторных ножнах. А тот, кто потерял амулет, едва ли решился бы искать его в таком месте.
Кто бы из братьев ни был предателем, рано или поздно он выдаст себя. И на этот раз уйти не удастся.

Отец Дружин подошел к краю поля как раз вовремя. Действо было в разгаре. Две катапульты и две баллисты установили у самой кромки леса. В воздухе уже парила первая пара летунов, но крылья за их спинами были другими. Не знакомые Хрофту плащи, а жесткие крылья на прочном деревянном каркасе, обтянутом тонким полотном.
Короткий взмах руки, окрик. И еще один летун, уже занявший свое место в баллисте, взмыл в воздух.
— Стреляй, — крикнула Руни, с восторгом следя за ним. Все трое, ловко маневрируя, стали заходить на круг, выцеливая из легких луков разложенные на земле деревянные щиты-мишени. Стрелы со свистом распороли воздух. Одна ударила в самый край щита, две вошли в землю в паре локтей от цели.
— Плохо. Еще круг, — крикнула Руни, из-под руки вглядываясь в парящих над полем альвов. — Чудовища Повелителя Тьмы умеют летать не хуже вашего, и их когти и зубы не промахиваются. Заряжай!
Альвы зашли на новый круг, на этот раз две стрелы угодили в мишень, и одна из них — довольно близко к центру. Рунгерд хлопнула в ладоши, крикнув что-то одобрительное, и приказала летунам снижаться.
Она еще некоторое время спорила с приземлившимися, старательно рисуя им на земле схемы. Альвы жаловались на то, что крылья не позволяют как следует натянуть тетиву. Подошедшие мастера обещали подумать над этим, и наконец все успокоились. Хрофт уже собрался уйти, полагая, что все окончено, но понял, что ошибся.
Судя по равнодушному виду приземлившихся летунов, которым товарищи помогали избавиться от крыльев и защитных кожаных шлемов, подобный способ подняться в воздух был для них не нов. Баллиста выстреливала летуна по прямой, конструкция крыльев позволяла набрать высоту и обеспечивала свободу маневра. Но на земле они оказывались совершенно беспомощны, так как отстегнуть громоздкие крылья самому было абсолютно невозможно. Поэтому сейчас отстрелявшиеся хмуро поворачивались то одним, то другим боком, позволяя помощникам освободить себя от многочисленных ремней, которыми конструкция крепилась к туловищу.
— Да, выглядит не очень, — ответила на незаданный вопрос Руни.
Отец Дружин засмотрелся на крылья и заметил Рунгерд, когда она уже была в паре шагов. Девушка приблизилась, так что ее плечо оказалось на расстоянии ладони от предплечья Хрофта.
— Это первая конструкция, — пояснила она, словно оправдываясь. — Но видел бы ты, какие лица были у ярлов, когда эти жирные боровы подняли головы и обнаружили в небе моих красавцев.
Руни усмехнулась, вспоминая, перевела лучистый взгляд на Хрофта и тотчас погасила его, натолкнувшись на суровый взор собеседника.
— А еще — так легче взлетать с кораблей. Но вот на земле толку никакого, только мешают.
— А плащи? — спросил Хрофт, он не хотел поддерживать разговор, чтобы не ввязываться в новую словесную дуэль, результатом которой скорее всего станут новые обиды, но вопрос вырвался словно сам собой.
Может, действовало то, что Велунд назвал «притяжением истинного дара», но Отцу Дружин было… интересно. Простая внучка сельского лекаря бросала вызов самой сути магии, гордо заявляя словом и делом, что не нуждается в ней. И он хотел знать, что такого углядело в Девчонке Упорядоченное, чтобы наградить ее этим даром. Хрофт знал свою силу, он мог уничтожать миры, спасти от гибели этносы, но он никогда не был тем, кто создает. Созидательницей всегда оставалась Фригг, его жена, подруга, та, что осталась в далеком прошлом. И воспоминание о ней тотчас отозвалось болью, как открытая рана. Рунгерд была такой. Она могла творить. Однако то, что Фригг когда-то давно обращала на семью, мир, дом, Девчонка направила на то, чтобы бросить вызов богам. Но сейчас Хрофт не думал о ее целях, его привлек сам процесс. Он так привык к тому, что магия здесь, в Хьёрварде, равна силе и власти, что пренебрежение этой первоосновой мира казалось и безумным, и дерзким, и захватывающим.
— Я видел, как твои летуны с мягкими крыльями садились на стены крепости, — продолжил он, поясняя. — Если эти плащи становятся мягкими от тепла человеческого тела, поэтому приземлившийся может сразу вступить в бой, почему не использовать плащи здесь?
— А прыгать откуда? Деревья нужного разбега не дадут, да и ветки помешают. Даже если и сумеет полететь один, остальные побьются. А я не умею возвращать людей к жизни, — язвительно проговорила Руни. — Если бы умела, давно вернула бы отца и плевать хотела на Великого Хедина.
— А если так, — Хрофт пропустил мимо ушей ее издевку, поглощенный идеей, — с баллисты, как тех, что сейчас летали.
— Отлично, господин мой, превосходно, — весело подбодрила его Руни, словно Хрофт был ее нерадивым учеником. — Вот и мне пришла в голову точно такая же мысль. Только со стреломета, как его ни перекраивай, не получится. Пробовали. В жестких крыльях удар принимает на себя каркас, а в плаще летун ничем не защищен. Пытались запускать на деревянном щите. Вроде противня для хлеба, который держал бы удар при выстреле. Так проклятущая деревяшка падает слишком поздно, так что летуну не остается времени, чтобы развернуть плащ. Я даже щит в полете ногами отталкивала, все равно по времени не проходим. Вел еле поймал меня, когда плащ не раскрылся. Поэтому из вариантов вижу только один…
— Навесом? С катапульты? — подхватил Хрофт, и Руни аж взвизгнула от удовольствия и панибратски хлопнула Отца Дружин по плечу. Точнее, попыталась, но дотянулась лишь до бугрящегося мышцами предплечья.
— Точно, именно с катапульты, — подтвердила она и тотчас с мольбой взглянула на Хрофта. — Как раз хотела сегодня испытать. Но в прошлый раз, когда Велунд меня подхватил почти перед самой землей, обещала, что больше без чародея прыгать не буду. Но ведь бог лучше, чем чародей, так? — Руни хитро прищурилась. — Пообещай, что подхватишь меня, если я попытаюсь разбиться, и можно будет не дожидаться Велунда, ведь обещание-то я не нарушу.
Ее бесшабашное веселье, искрящееся в лукавых серых глазах, в мимолетной улыбке и нетерпеливом переплетении пальцев, сделали Руни совсем юной. Не могла эта озорная девочка быть той Рунгерд, что ногой вогнала в ухо зофара стрелу. Той, решительной и злой, он сумел бы противостоять. Та воинственная молодая женщина могла быть врагом. Эта девочка — нет.
— Отдай мне Свечу, и я обещаю, что не позволю тебе разбиться, — буркнул он, стараясь скрыть за холодностью странное ощущение поднимающейся в груди теплой волны.
— О нет, мудрейший Владыка Асгарда, — покачала головой Руни, от которой не ускользнуло ничего: ни мягкие морщинки, появившиеся в уголках губ Древнего Бога, и неподдельный интерес, звучавший в вопросах, ни напускная строгость и холодность, — меня на кривой козе не объедешь. Стоит мне отдать Свечу твоей жизни, как за мою собственную никто не даст и ломаного гроша. Ты первый будешь рад, если я расквашу нос об ту зеленую лужайку. Поэтому Свечу я спрятала, и спрятала, видимо, лучше, чем ты. И если случится несчастье и я рухну с высоты и не соберу-таки костей, никакое магическое видение и прочие колдовские штучки не помогут тебе отыскать твою свечку, Великий Один. — Шутливая дерзость в одно мгновение пропала из ее глаз, и, внезапно став печальной и серьезной, она спросила без тени лукавства: — Так ты поможешь мне?
И он оказался не готов к такой перемене. Прячушаяся за тысячью масок Рунгерд на мгновение открыла ему свое истинное лицо. И тотчас спряталась, широко улыбнувшись. И Отцу Дружин ничего не оставалось, как кивнуть, соглашаясь на роль чародея, который не должен позволить госпоже упасть.
Рунгерд весело и повелительно взмахнула рукой, и в эту руку тотчас вложили кожаный плащ-крылья. Кто-то из альвов бросился помогать госпоже застегивать ремни на груди и талии, но Хрофт, сам не зная зачем, отстранил его и принялся неловко продевать ремни в петли, затянул крепления на запястьях и, наклонившись к русой макушке девушки, проговорил своим громовым шепотом:
— Не смей падать.
— Не буду, — отозвалась Рунгерд, ловко, несмотря на широкий плащ, взбираясь по боку деревянной рамы катапульты и устраиваясь в «ложке»: ноги прижаты к груди, руки обхватывают колени. — Все посчитано: у меня сто футов вверх и двести пятьдесят в длину. Успею расправить крылышки, если вертеть будет не слишком. А если начну падать, — она скорчила гримаску, — стану молиться…
Хрофт хотел сказать еще что-то, но Рунгерд прижала голову к коленям и буркнула: «Давай!» Вышколенные мастера тотчас исполнили приказ. С чудовищной скоростью кувыркаясь в воздухе, девчонка взмыла вверх. И Хрофт уже готов был пустить в ход магию, как крылья за спиной Руни хватанули прохладного воздуха и затвердели, рванув в стороны ее прижатые к коленям руки. Девушка вскрикнула от боли, но тотчас справилась с собой, сделала над поляной круг, другой и сбросила с высоты что-то небольшое, блеснувшее на солнце стеклом. Щит с торчащими в нем тремя стрелами разнесло в щепки.
— Есть! — крикнула она, продолжая кружить. — Есть! Давай, Ольве!
Хрофт помнил этого Ольве. Худощавого пасмурного альва со шрамом через пол-лица. Он, уже облачившись в плащ, вскарабкался наверх и занял место в «ложке». За ним последовали еще двое. И одного из этих троих Хрофту все-таки пришлось подхватить, удержав в воздухе ровно столько, чтобы сумел расправить крылья.
— Снижаемся, — крикнула Рунгерд, но спуститься им не позволили.
Воздух вокруг сгустился, навалившись невыносимой тяжестью, задрожал, и повсюду, словно глаза зофара, стали открываться порталы. В небо над поляной и лагерем ворвались сотни, тысячи крылатых чудовищ. Широкие перепончатые крылья резали воздух. Острые, покрытые шипами морды тварей заканчивались крючковатым выростом, похожим на клюв, но сходство с большими и нелепыми птицами оказалось обманчивым. Одна из них, та, что вела за собой первую стаю, издала яростный клекот, раскрыв широкую пасть с рядом мелких острых зубов.
Чудовищные создания ринулись на людей и альвов. Они обрушились черной тучей, и Хрофт мгновенно потерял в мешанине крыльев Руни и ее летунов. Однако девушка была жива. Магическим слухом — другой в шуме и клекоте был бесполезен — он различил отчаянную брань Девчонки и отзвук ударов меча о шипы и прочную шкуру нападавших. Видимо, Руни удалось прямо в воздухе расстегнуть ремни, крепящие плащ к запястьям, и добраться до клинка.
Золотой меч оказался в руке Хрофта в то самое мгновение, когда первая тварь покинула свой далекий мир, чьей-то волей перенесенная в Хьёрвард. И он бился яростно и зло, молниеносно разя противников, рубя крылья и рассекая усеянные шипами лбы. Серая густая кровь и осколки костяных пластин и шипов покрывали его руки и плащ. Он был готов к нападению, знал, что ограбление Восточного храма не может остаться безнаказанным, но эти летающие ящеры не могли быть слугами Хедина. Подобные существа пришлись бы к месту в ужасной свите Ракота, но то, как они появились… Все это было не похоже на обычную тактику Повелителя Тьмы. Он скорее явился бы сам в образе могучего и прекрасного варвара, чем попытался разобраться с противником при помощи тучи безмозглых, но не ведающих страха полуптиц.
Скорее всего, крылатые монстры были созданиями волшебницы. Но было ли это нападение еще одним — последним — предупреждением или первой битвой новой войны? Хрофт сосредоточился, проницая пространство вокруг магическим зрением. Золотой меч знал свое дело, продолжая разить не прекращающих атаки полуптиц. Но Отец Дружин увидел, что все воины живы, хотя большинство ранены. Все в строю и способны держать меч. Твари налетели так стремительно, что луки были бесполезны.
Крылатые нападали, рвали когтями и зубами одежду, царапали лица и легкие кожаные шлемы летунов, но не убивали, хотя одного удачного укуса, пары ударов крючковатого клюва хватило бы, чтобы оборвать жизнь любого из тех, кто с мечом в руках принял на себя волну крылатых тварей. Они мучили и пугали, но не убивали оставшихся на земле. В небе еще держалась четверка летунов. Рунгерд отчаянно рубила мечом, остальные трое, не будучи столь же ловки, как их предводительница, просто уворачивались от когтей и клювов, стараясь уберечь крылья, от целости которых сейчас зависела их жизнь.
Хрофт видел все это сквозь гущу боя, но там, в клубке схватки, не было того, что он искал. Не было следов волшбы, что вызвала сюда чудовищ на перепончатых крыльях. Кто-то ткнул Отца Дружин в плечо, он обернулся, в смертельном движении занеся меч. Слейпнир нетерпеливо фыркнул, косясь на Золотой клинок. И Хрофт мгновенно вскочил в седло. Он никогда не удерживал Слейпнира рядом с собой, позволяя коню самому выбирать себе занятие в недолгие часы мира и отдыха. Но был уверен, что белоснежный жеребец в нужную минуту появится рядом.
Слейпнир и его всадник врезались в черное облако стаи. Все еще продолжая обшаривать магическим зрением лес вокруг поляны, взглядом он искал Рунгерд. Но все тотчас переменилось, когда довольно далеко, на краю леса, Отец Дружин даже не увидел — почувствовал присутствие кого-то знакомого. Это был не маг — человек. Но Хрофт заметил, как магические нити тянутся от этого держащегося в стороне от боя смертного прямо к нему. Пришедший звал его, Родителя Ратей.
Отец Дружин направил Слейпнира туда, откуда шел зов.
— Хаген?
Хединсейский тан был один. Очевидно, ему пришлось довольно долго идти. Перенестись ближе к битве ученик Хедина не смог. Вот и проделал остаток пути пешком.
— Зачем ты здесь? Твой Учитель прислал тебя? — не тратя времени на слова приветствия, спросил Хрофт, спешиваясь. — Эти птицы — послание Хедина?
— Нет, это я попросил… одну волшебницу помочь мне отвлечь твою новую подругу и ее людей, чтобы мы могли поговорить. — Хаген приблизился, встал рядом, плечом к плечу.
— Отзови их. Скажи Духу, чтобы забирала своих шипастых коршунов, — потребовал Хрофт. — Мы поговорим. Для этого не обязательно убивать людей.
— Почему ты беспокоишься о них? — зло спросил Хаген. — Я знаю тебя давно, Старый Хрофт. Учитель знает тебя еще дольше, и ты всегда был на нашей стороне. А теперь ты, как смертный разбойник, грабишь храмы? Ты в плену, тебе нужна помощь? Чем Девчонка удерживает тебя, заставляя предать дружбу? Что ты готов сделать для нее? Убить меня? Свергнуть Хедина?
Слова тана раскаленным острием пронзали сердце Отца Дружин. Хаген был прав, тысячекратно прав. Это предательство.
Он должен был ответить на упреки Хагена, ответить искренне и открыто, но не здесь, под самым носом у слуг Хаоса, в нескольких шагах от творений Духа, который только и ждал момента его слабости.
Хрофт вложил в ножны Золотой клинок. И взмахнул Разрубленным мечом. Ткань реальности разошлась мгновенно. Другой мир открылся перед ними. В зеркале портала отразилось то, что ждало их в конце перехода. Длинная вереница желтых холмов, и на одном из них, вдалеке, несколько высоких прямоугольных башен. Небо в редких перьях облаков. И тишина. Хрофт шагнул в портал, втащив за собой хединсейского тана. Несколько мгновений их кружила и трепала серая мгла, но наконец впереди забрезжил желтоватый свет. Хрофт оказался стоящим по колено в густой золотой траве. Дождался, пока ход закроется, и только теперь посмотрел Хагену в глаза.
— Хедин знает о том, что ты здесь?
— Нет, — спокойно ответил Хаген, — я пришел к тебе сам.
— И не нашел лучшего, чем довериться волшебнице, которая не способна воплотиться? — Тан потупился, понимая, что Хрофт прав, и Отец Дружин продолжил: — Ты не знаешь, чего хочет эта Тень, не знаешь, для чего она помогает тебе. А ведь она еще недавно грозила мне войной.
Хрофт усмехнулся, но кулаки его сжались от гнева.
— Я отвечу на твои вопросы, Хаген. Отчего я здесь, в лагере лесных мятежников? У Девчонки Свеча жизни Одина.
Пораженный, Хаген отступил на шаг. Видимо, мысль о том, что Свеча существует, что есть здесь, в Хьёрварде, нечто, способное заставить подчиниться Старого Хрофта, раньше не приходила в голову тану. Хаген в замешательстве запустил руку в волосы, видимо, представив, как принесет такую новость своему Учителю. Видя его мучения, Хрофт решил больше не испытывать друга.
— Но дело не в Свече. — Ошеломленный тан не сразу осознал сказанное, он непонимающе смотрел на Хрофта. Растерянность сменилась яростью. — Я заберу у Девчонки Свечу, как только узнаю то, что мне нужно. Не думаешь же ты, что я жеребец, на которого так легко накинуть уздечку. Я бог, Хаген, хотя и твой друг, и друг твоего Учителя, Хедина, Познавшего Тьму. И я знаю, что ради него ты готов на все. Но спроси себя, если кто-то заставит тебя выбирать между ним и твоей семьей, Ильвинг и сыном. Если для того, чтобы спасти их жизни и души, от тебя потребуют прослыть предателем?
— Я выбрал бы Хедина, — жестко ответил тан. — Но ведь ты встал в ряды Девчонки не ради семьи. Твоя семья… — Хаген не осмелился продолжить.
Да, его семья осталась на Боргильдовом поле. Когда-то давно он сделал такой же выбор, как сейчас Хаген. Счел любовь и дружбу менее важной, чем силу и власть. Тот Один никогда не присоединился бы к Руни. Наученный годами одиночества и вины, Старый Хрофт думал совсем иначе.
— Да, Хаген, я потерял мою семью. Потерял так давно, что это некому вспомнить, кроме меня да Молодых Богов. Но достаточно мне было взглянуть на Свечу в руках этой смертной, чтобы понять: кто-то из моих родных здесь, в Хьёрварде. Потому что никто не узнал бы эту Свечу, кроме тех, кого я уже оплакал много лет назад. И я хочу знать, кого вернула мне Судьба. Я хочу, чтобы рядом со мной снова оказались те, кого я предал в своей безумной гордыне, повел в битву, исход которой был предрешен.
— А если кто-то играет с тобой, Владыка Асгарда? Что, если те, кого ты потерял, ушли без возврата и ты напрасно тревожишь себя тщетной надеждой? — произнес Хаген, обратив в слова самые тягостные и мучительные сомнения Хрофта. — Та, что явилась ко мне и предложила помощь, уверена, что Девчонку ведут брандейские чародеи. Может, кто-то из них сумел обнаружить Свечу. Слуги Хаоса умны и хитры. Нельзя недооценивать их. Девчонка — простая смертная, но несколько лет назад, как ты помнишь, один Маг сделал ставку на смертного и стал богом. Поверь мне как смертному, Старый Хрофт, женщина — худший из клиньев, что могут вбить между тобой, моим Учителем и Ракотом хаоситы.
— Я буду защищать ее, пока не узнаю того, что нужно, — угрюмо отозвался Хрофт.
— И они сделают так, что тебе придется защищать ее от нас, от меня, Ракота, Хедина. Мерлин на Авалоне заморочил меня своими иллюзиями, заставил Брана считать меня врагом. И мы лишили друг друга жизни. Ты знал Брана, он был хорошим человеком. И ты знаешь меня. Но нашлись хитрецы, которые заставили двух хороших людей перерезать друг другу глотки.
Хаген в запальчивости потряс крепко сжатыми кулаками, словно грозя недостижимому для него сейчас Мерлину.
— Я не допущу этого, — бросил Хрофт. — Пусть тешатся иллюзией, что нашли на меня управу. Но я не дам им вбить клин между мной и твоим Учителем, Хаген. Так и передай ему. Я прощаю тебе твои слова ради старой дружбы. Я не допущу, чтобы это зашло дальше набегов на храмы и безобидных стычек с жрецами. Но мне нужно время, чтобы разобраться, что к чему. Любое вмешательство только раззадорит Девчонку. Поэтому прошу тебя и Хедина — не вмешивайтесь. Оставьте нас в покое. И в следующий раз подумай, прежде чем обвинять в предательстве бога.
Хрофт сурово посмотрел в глаза тана, и Хагену понадобились все силы, чтобы выдержать этот взгляд. Здесь перед ним стоял Старый Хрофт, но в любой момент он мог опять стать Одином. А Один не прощал обид.
Хрофт вновь рубанул зачарованным клинком воздух, и плоть мира разошлась перед обломком меча, открывая обратный путь. Отец Дружин шагнул в образовавшуюся прореху, оставив Хагена обдумать сказанное. И заметил, как хединсейский тан достает эритовый обруч.
Снова крутящая и треплющая мгла. Его почти выбросило из портала прямо в гущу боя. Крылатых тварей стало меньше, но силы воинов уже были на исходе. Рассерженный словами Хагена и тем, что один из его друзей решил взять в союзники безымянную волшебницу, Хрофт ударил в гущу крыльев замораживающим заклятьем. Оно сплелось легко, питаясь силой его ярости. И несколько сотен полуптиц обрушились на землю, сминая крылья.
Он едва успел различить в общем шуме один короткий, полный страха крик. И подхватил Руни над самой землей. Магическая Сеть приняла ее, опутав крепким коконом, но удержала от падения. Едва колдовской кокон со своей отчаянно брыкающейся добычей осторожно опустился на траву, Отец Дружин ударил вторым заклятьем, и остатки стаи охватило жаркое колдовское пламя.
Воины бросились добивать упавших на землю тварей, пока еще скованных замораживающим заклинанием.
— Отпусти меня, — ругаясь, потребовала Руни, когда он приблизился. — Значит, так выглядит помощь богов?
— Благодаря этой Сети ты жива, — сердито бросил Хрофт, освобождая ее. Рунгерд тотчас вскочила на ноги, готовая продолжать бой. Но воины уже справились с остатками крылатой армии.
Удостоверившись, что Девчонка в порядке, Хрофт повернулся и пошел прочь, вновь и вновь припоминая разговор с Хагеном. Безымянная волшебница обещала тану, что атака птиц всего лишь отвлечет людей. Все воины, хоть и покрытые глубокими царапинами от когтей и кровоточащими ранками от острых зубов крылатой армии, были живы. Но Руни едва не погибла. Случайность или волшебница все-таки сумела проскользнуть за ним и Хагеном в портал, слышала разговор и решила воспользоваться ситуацией, чтобы покончить с Рунгерд? Глупость и дерзость юной воительницы играют на руку ее врагам. А может быть, смерти девушки желает тот, кто потерял на берегу золотую звезду из восьми стрел?
Вопросы множились, и Хрофт не находил ответов.

Глава 11

Стоило просто взглянуть на светящиеся торжеством глаза Руни, чтобы понять: ей ответ ясен. И как Хрофт ни пытался втолковать девушке, что крылатые были творениями Духа, Рунгерд уверила себя, что нападение стаи служило предупреждением от Хедина.
— Он уже знает о нас, — самодовольно проговорила она, когда Хрофт вновь пытался вразумить ее, на этот раз прибавив пару крепких ругательств. Вел окинул Отца Дружин неодобрительным взглядом, Рихвин усмехнулся в усы. Видимо, и у него на языке вертелись те же слова. — Хедин заметил нас, но еще не знает, на что мы способны, — заносчиво воскликнула Рунгерд. — И значит, надо показать ему, чего мы стоим. Нам нужен еще один храм. Похоже, Познавший Тьму не слишком любит, когда кто-то тревожит его святилища.
— Ему плевать, Рун! — гневно рявкнул Хрофт, так что от этого возгласа лопнули окна, и по стенам хижины, в которой собрался совет, прошла волна дрожи. — Хедин всегда ненавидел храмы и тех, кто не умеет сохранить веру, не выстроив себе капища и не вылепив идолов. Он даже не заметит, что ты ограбила очередной храм, будь там хоть дюжина артефактов. Хедин не настолько глуп, чтобы оставить что-то значимое и сильное в руках жрецов, не позаботившись о том, чтобы это не было использовано против него самого. Поэтому в новом походе нет смысла.
— Он прав, Руни, — поддержал Хрофта Велунд, до этого лишь настороженно и ревниво наблюдая, как Отец Дружин и Рунгерд мечут друг в друга молнии ядовитых слов. — Твои варварские набеги едва ли волнуют богов. Но при штурме храмовой крепости погибнут наши воины. Ты избрала своим кличем «Земля и люди», но готова пожертвовать людьми ради собственного тщеславия.
Велунд говорил спокойно и тихо, четко выговаривая слова. И Отец Дружин видел, как тяжело они даются полукровке. Но сейчас, ради безопасности самой Рунгерд, стоило сдернуть ее с небес на землю и заставить прислушаться к голосу разума, даже если для этого придется причинить боль. И Велунд бил словом наверняка. Щеки Рунгерд залил румянец стыда и ярости. Она ударила кулаком по карте, разложенной на столе, и принялась мерить шагами комнату.
— Тогда что нам делать? — вмешался Рихвин. Казалось, ему не меньше Руни хочется ввязаться в новый бой. — Мы будем сидеть и ждать? Или все-таки попробуем еще раз напомнить о себе Хьёрварду? Храм, крепость, подойдет любая цель, достаточно заметная, чтобы обратить на нас внимание. Пусть не богов. Но тех, кто сейчас еще колеблется, день за днем теряя веру. Но если мы заявим о себе, они придут к нам. Маги, воины, мастера. Придут новые… люди. И ты, Руни, сможешь дать им то, что отказалась дать Судьба. Дать свободу, силу, цель.
— Рихвин прав, — поддержал брата Дирк. — Мы теряем людей в каждом бою. Сегодня обошлось без смертей, но две дюжины из тех, кто был возле катапульт, настолько ослабли от потери крови, что едва ли годятся в битву. Им нужно время, и, пожалуй, я согласился бы, что штурм храма — опасная глупость, если бы не видел, что единственный выход для нас — больше людей. Пока нас мало, мы легки на подъем и готовы к быстрому броску. Но подумайте, вспомните: за последнее время на лагерь дважды нападали шестирукие, сегодня — эти проклятые птицы. Тот, кто решил бороться с нами, не отступит. Каждый день и каждый час мы будем ждать нападения. И не простых разбойников с ножами и секирами, от которых в два счета отобьется любой из отрядов Рихвина, а творений настоящего сильного Мага, с которыми не справимся ни я, ни Велунд. Только ты, Отец Дружин, но сколько еще ты намерен оставаться с нами? Удачный штурм, ловкий набег — и к нам пойдут люди.
— И ради этого ты, Дирк, заставишь умирать тех, кто пришел раньше? — вспыхнул Велунд, гневно взмахнув тонкой изящной рукой, словно пытаясь отогнать беспощадные слова брата. — Пожертвуешь теми, кто поверил нам, когда мы были еще не так сильны?
— Сейчас новый штурм не имеет смысла, — поддержал его Хрофт. Но ему не позволили продолжить речь.
— Тогда сделай то, что обещал. Взмахни Разрубленным мечом, и мы двинемся в поход, в котором определенно будет смысл! — потеряв терпение, накинулась на него Руни. Она ткнула Отца Дружин кулачком в грудь, угодив в нагрудник из кожи снежной змеи, что Хрофт почти не снимал со дня нападения на Восточный храм, ожидая ответного удара Хедина. Острые края чешуи разрезали кожу на костяшках пальцев, и Рунгерд поспешно спрятала кровоточащую руку за спину.
— Не будет, — отозвался Хрофт. — Ты хотела, чтобы я увидел, на что вы способны. Ты права, вы сильны. Сильнее многих смертных, вы способны даже дать отпор хорошему Магу. Но боги — это другое дело. Я не пойду с вами в поход против Хедина и Ракота. Я не стану помогать вам вновь покачнуть едва переставшую раскачиваться чашу мирового равновесия, не позволю из-за мелкого тщеславия начать новую войну. Но я помогу вам выстоять против тех, кто посылает зофаров или крылатых тварей. И попытаюсь защитить от собственной глупости и самонадеянности. Хотя… тут не хватит никаких божественных сил.
Рунгерд фыркнула и отвернулась. Хрофт вышел, оставив братьев и их госпожу самих решать, что делать дальше, хотя и понимал, что оставляет Велунда без поддержки. Стоило остаться и присмотреться к братьям. В пылу спора кто-то из них мог проговориться, выдать себя. Но Отец Дружин опасался, что в ярости и сам может сказать лишнее. Упрямство Рунгерд приводило его в бешенство.
Душный вечер приносил с реки запах цветущей воды и влажного камыша. И Хрофту захотелось бросить все, вскочить на Слейпнира и вновь окунуться в водоворот битвы, такой простой и понятной, когда есть враги — те, кто пытается вогнать меч тебе в сердце, и есть друзья — те, кто отведет этот удар. Вокруг Руни все мгновенно становилось сложным и запутанным. И Хрофт устал от этой мышиной возни. Он представил, как несется на верном Слейпнире, проницая Межреальность. И острое чувство тоски и одиночества вновь напомнило о себе.
Он должен найти того, кто узнал Свечу, найти как можно скорее. Может, он в плену у хаоситов. Может, заключен в хрупкое тело одного из тех, кто был с Рунгерд в Кольчужной горе.
И вновь мысли Отца Дружин вернулись к троим братьям. Велунд? Диркрист? Рихвин? Кто-то из них мог оказаться предателем и слугой Хаоса, кто-то — возвращенным к жизни Древним Богом. И у Владыки Асгарда при всей его силе и мудрости не было способа выяснить, кто есть кто.
Из задумчивости его вывел знакомый голос. Волшебница соткалась из воздуха прямо перед ним, без опаски расположившись дымной фигурой под искореженными соснами, испытавшими на себе действие одного из новых изобретений Руни.
— Здравствуй, Великий Один, — чистый голос волшебницы журчал в плотном горячем воздухе.
— Пожелал бы и тебе здравствовать, но не знаю, можно ли желать здоровья тем, кто не имеет тела, — отозвался Хрофт. — Ты едва не убила Девчонку и теперь являешься сюда, как ни в чем не бывало?
Волшебница выставила вперед призрачную ладонь, словно останавливая собеседника.
— О, нет-нет, — заверила она, — я всего лишь предупредила. В последний раз. И… я последовала за тобой и Хагеном и слышала все, что ты ему сказал. Я верю тебе, Владыка Один, и я уверена, что по своей воле ты не причинишь вреда Новым Богам. Но даже само твое присутствие здесь опасно. Слухи несутся над землей быстрее света. Через пару дней весь Хьёрвард будет знать о том, что воинство Девчонки ведет сам Владыка Асгарда. На ее сторону встанут сильные маги, богатые ярлы, деньги, власть, магия — все будет в ее руках. И тогда начнется война, бессмысленное кровопролитие, которое лишь подтолкнет Хьёрвард в руки Хаоса. Они добиваются этого, понимаешь ли ты, Древний Бог, или тебя напрасно называют мудрейшим? Им не нужно, чтобы ты сражался на стороне Девчонки, им нужно, чтобы ты просто был здесь. А молва, людская глупость и жажда власти сделают свое дело. Поэтому я прошу тебя в последний раз — уйди. Чем бы ни держала тебя эта маленькая воровка — забирай Свечу и уходи.
— А если я останусь? — Отец Дружин попытался незаметно набросить на призрак магическую Сеть, но она лишь рассмеялась, когда сплетенное им заклятье не отыскало цели и рассыпалось.
— Если останешься и начнется война, я буду первой среди твоих врагов, — резко оборвав смех, бросила волшебница. — И тебе понадобится много сил, чтобы защитить от меня свою смертную девку.
— Ты противоречишь себе, Безымянная, — остановил Хрофт готовые вырваться жестокие и желчные слова, заговорил спокойно и неторопливо. — Слуги Хаоса только и ждут, чтобы я остался и начал действовать? И ты сама же подталкиваешь меня к тому, чтобы остаться. Сама вынуждаешь меня защищать от тебя Рунгерд. Зачем тебе все это? Какую выгоду ищешь ты, лишившаяся имени и тела?
Волшебница приблизилась, и Хрофт не почувствовал, только увидел ее прозрачную тонкую руку на своей, все еще сжимающей рукоять меча.
— Я всего лишь делаю то, что пытаешься сделать и ты, Владыка Асгарда. То, о чем вы толковали с Хагеном. Я защищаю тех, кого люблю. И если для этого нужно будет переступить черту — я переступлю. Доброй ночи, Владыка Асгарда.
На этот раз она обошлась без лишних эффектов. Не стала открывать порталов или пускать по сотканному из тумана платью змейки молний. Незваная гостья просто растаяла, оставив Хрофта одного.
— Доброй ночи, — эхом повторил Хрофт. Но тотчас отбросил задумчивость и широким шагом отправился обратно, туда, где ссорились братья.
— Скорее собирайте людей, — приказал он с порога, и от звука его громового голоса спорщики тотчас затихли. — Боюсь, у нас не так много времени. Только что со мной говорила та, что насылала на лагерь шестируких и крылатых. И, похоже, теперь она настроена куда решительнее.

Они были готовы. Маги, люди, альвы. Летуны, мечники, чародеи. Но мощь наступавшей на лесной лагерь армии превзошла все возможные ожидания. Река пенилась, в одночасье наполнившись чудовищами. Над волной то здесь, то там показывались спины гигантских левиафанов, которые тяжело выбирались на берег и, неуклюже переваливаясь и волоча по траве длинное влажное тело, двинулись к лагерю. В небесах вновь и вновь открывались в радужном сиянии порталы, из которых появлялись высокие и прекрасные светловолосые воины в блистающих доспехах и островерхих шлемах, украшенных белоснежными перьями. Сотни и тысячи воинов. Их совершенные лица выражали лишь равнодушное пренебрежение, но злые и быстрые стрелы не знали пощады. Повсюду словно из-под земли вырастали громоздкие фигуры зофаров. Шестирукие многоглазые гиганты с нечеловеческой скоростью рубили воздух широкими клинками, напоминая адские механизмы.
Отец Дружин видел, какое действие производит этот затеянный волшебницей парад на воинов Руни. Он видел страх. И сделал единственное, что мог. Поднял горсть камней и со всей силы запустил их в небо, где открывались и открывались порталы в мир, откуда шли в Хьёрвард светловолосые воины. Несколько камней попало в цель, и порталы тотчас захлопнулись. Ободренные первой удачей воины ринулись в бой. Маги, укрытые защитным заклятьем Хрофта, принялись готовиться к удару. Велунд, Диркрист и две дюжины лучших бойцов Рихвина взяли на себя левиафанов. Братья сосредоточенно сплетали замораживающие заклинания, пока мечники отвлекали на себя речных монстров и кололи мечами тех, что уже замерли, скованные льдом заклятья.
Взмывали ввысь один за другим летуны. И Хрофт невольно искал среди них Руни. Но на этот раз Девчонка осталась на земле. Ее коричневый плащ виднелся в самой гуще сечи, где орудовали широкими клинками шестирукие. Среди недавно присоединившихся к маленькой лесной армии оказалась пара толковых чародеев. Благодаря их усилиям и отменной выучке бойцов Девчонки несколько зофаров уже лежали на земле, бессмысленно глядя в хрустальное утреннее небо сотнями мертвых желтых глаз.
Как ни старалась бесплотная волшебница, смертная Девчонка с ее дерзкой выдумкой и безумной отвагой оказывалась сильнее. В ряды светловолосых воинов врезались арбалетные болты, изготовлением которых всю ночь занимались мастера и алхимики под руководством Вела. Взрывы гремели тут и там, превращая прекрасных чужаков в клочья горелой плоти. Наученные Хрофтом, несколько воинов ведрами таскали с реки под ливнем стрел мелкие камни и загружали в «ложки» катапульт. Большая часть щебня и гальки тратилась впустую, дождем осыпая сражающихся. Но малая толика все же попадала в распахнутые зевы порталов, которые тотчас захлопывались, лишая светлых воинов путей отступления и перекрывая дорогу тем, кто шел к ним на помощь.
Лесное братство теснило воинство Духа. И Хрофт с удовольствием представлял себе, какая злость и ярость исказили бы лицо волшебницы, будь она женщиной из плоти и крови.
«Земля и люди!» — слышалось с разных сторон, когда те, кто назвал своей госпожой внучку лекаря Ансельма, бросались в атаку на все прибывающих врагов. Но Хрофт, видевший тысячи тысяч битв, понимал, что при такой расстановке сил исход боя ясен. Удача на стороне Девчонки. На стороне людей.
Но какая-то необъяснимая тревога свернулась на груди холодным кольцом. И Хрофт принялся обшаривать магическим зрением поляну, лес и берег, ища источник этой тревоги. И стиснул челюсти, понимая, что до победы еще далеко. В игру вступала новая сила. И теперь он знал, что это за сила. Чистый до стеклянного звона воздух над бурлящей рекой на его глазах превращался в сизое марево. Сама материя меняла свою структуру, подчиняясь силе тех, кто пришел на выручку. Но кому? Едва ли Рунгерд и ее людям. Волна расподобляющего, перестраивающего саму суть вещей заклинания накрывала сражающихся, подобно адской кислоте разъедая плоть смертных и щадя шестируких, которые яростно бросались на тех, кто попытался укрыться от волны за магическими щитами или спастись бегством. Хрофт не винил бегущих. Потому что для того, чтобы остаться лицом к лицу с тем, что наступало на них, не хватило бы никакой человеческой смелости.
Отец Дружин не сомневался, что Руни не побежит. До этого он помогал лишь защитными заклятьями, стараясь избегать демонстрации своей силы. Ведь лесные воины неплохо справлялись сами. Но те, что сумели-таки втянуть его в эту чудовищную свару, хотели большего. Они хотели заставить самого Владыку Асгарда выступить на стороне Девчонки. И Хрофт понял, что ради этого они с легкостью пожертвуют Рунгерд.
Два чародея держали щит над десятком или двумя самых отчаянных, что продолжали сражаться с зофарами. Волна разрушающей внутренний порядок сущего магической силы придвинулась к границе щита и начала пожирать его, наползая гигантским слизнем. Вытягивая силы из колдунов. И Хрофт понял, что нужно отступать.
— Уходим! — раскатил он громовым голосом над кипящим варевом боя. Слейпнир легко ворвался под магический щит, и Хрофт втащил Рунгерд в седло за мгновение до того, как тонкая защитная стена рухнула и сизая волна накрыла чародеев и воинов, в одно мгновение не оставив от них и следа.
Разрубленный меч сверкнул в воздухе, создавая портал. Но Слейпнир и его хозяин не торопились нырнуть в открывшееся окно. Уцелевшие воины отходили быстро и организованно, один за другим исчезая в зеве портала. Хрофт дождался, пока уйдут последние, и послал Слейпнира следом.
Он ожидал увидеть что угодно. Перепуганных жителей мира, куда он открыл путь. Изможденных воинов, обессиленно повалившихся прямо на траву. Ожидал услышать брань и упреки разъяренной Руни, которая наверняка была уверена, что могла бы переломить ход боя и выиграть его, не прикажи Хрофт ее людям отступать.
Он нарочно прорубил дверь в один из отдаленных и тихих миров, где можно было переждать и набраться сил. Еще в прошлый раз, создавая портал для себя и Хагена, Отец Дружин понял, что Хедин предусмотрел все. Меч прокладывал путь не в мир, где был Хедин, а туда, куда желал способный справиться с подарком Нового Бога. Понятно, что перепуганная горстка жрецов в минуту опасности цеплялась как за спасительную соломинку за молитву Хедину — и меч прошивал миры так, чтобы вывести несчастных к тому, в кого они верили. Но Хрофт не искал встречи с Хедином. Пока не искал. Ему нужен был достаточно спокойный уголок, чтобы дать передышку людям Руни и спрятать их от разбушевавшейся волшебницы.
Но его расчет не оправдался. Едва копыта Слейпнира последний раз коснулись туманного чрева хода, что проделал в Межреальности Разрубленный меч, как Отец Дружин услышал лязг металла, крики боли и ужаса и другой, новый звук, смутно знакомый, тихий и страшный. Шелест тысяч и тысяч паучьих лап.
Вырываясь из уже начавшего закрываться портала, Слейпнир ударом копыта проломил первой твари многоглазую голову. Огромный, футов пятнадцати, паук зашатался, щелкая жвалами у самого бока летящего Слейпнира, но конь тотчас ударил его вновь сразу несколькими копытами в красные бессмысленные глаза. Хрофт рубанул Золотым мечом, и лишившийся одной из лап паук завалился набок, погребая под собой нескольких отчаянно сражавшихся воинов.
Отец Дружин отчетливо видел, что дело плохо. Тихий уголок, на который он возлагал надежды, в одно мгновение оборотился адом. Тысячи черных косматых тварей застилали все до самого горизонта. Они рвали незваных гостей жвалами, не обращая внимания на мечи и стрелы. Клейкие нити тянулись по земле, так что даже самые ловкие из воинов, уворачиваясь от щелкающих паучьих челюстей, наступали в эти липкие ловушки. Те, что теряли равновесие, тотчас оказывались запеленатыми в вязкие белесые тенета.
Владыке Асгарда не оставалось ничего другого, как ударить всей божественной мощью, вложив в заклинание силу, что не снилась никаким магам и чародеям. Едва различимая волна древней волшбы прошла по рядам паучьего воинства. И вокруг на милю чудовищные порождения отдаленного мирка замерли как изваяния. И один за другим начали рассыпаться в мелкий и горький черный пепел, клубами поднявшийся над полем битвы.
Хрофт торопил и гнал кашляющих и едва передвигающих ноги воинов в новый портал, надеясь, что следующая волна пауков не успеет их настигнуть.
Он тащил их из мира в мир, пытаясь защитить, но недооценил силу своих противников. Здесь и там их встречали все новые и новые твари и чудовища. Пасти, жвала, стрекала, щупальца, рога, шипы, бивни. Казалось, люди Рунгерд уже потеряли способность удивляться, у них не осталось сил испытывать страх. Они просто бились с тем, что встречало их на пути. Бились отчаянно и страшно, вновь и вновь заставляя Хрофта испытывать странное восхищение этой немыслимой отвагой.
Их осталось не больше четырех десятков. Рунгерд и братья-альвы были живы, но Диркрист получил тяжелую рану в плечо, пытаясь набросить магическую Сеть на пару слоноподобных монстров, готовых растоптать Велунда и Руни. Раненых поначалу тащили с собой, пока их не стало больше, чем тех, кто мог держать меч или творить заклинания. Их стоны и проклятья еще звучали в голове, когда Хрофт волок за собой тающее на глазах воинство из одного мира в другой, надеясь все-таки найти убежище. Слейпнир негодующе фыркал и хлестал себя по бокам хвостом, стараясь избавиться от покрывавшей шкуру корки из разноцветной крови и слизи.
Те, кто гнал их, нет, гнал его, Старого Хрофта, через десятки миров, хорошо подготовились к встрече. Казалось, они знали каждый уголок, о котором мог вспомнить Хрофт, ища убежище для Девчонки. И в каждом из этих известных ему миров встречали враги, значительно превосходившие числом и силой. В мирах, открытых магии, это были существа, каких не сумела бы создать и самая причудливая человеческая фантазия, в мирах закрытых, безмагических — люди, такие же как воины Рунгерд. И они так же бросались в бой, защищая свою землю от тех, кого считали врагами.
Совсем недавно смешная в своей глупой дерзости девчонка Рунгерд пыталась заставить его снова стать Хрофтом. Теперь кто-то злой и умелый звал назад Великого Одина. Но зачем? Он пытался защитить людей, но раз за разом терпел неудачу, потому что кто-то хотел, чтобы не Хрофт, а сам Один, Владыка Асгарда, вступил в бой. И судя по тому, какие силы были втянуты в эту чудовищную многоходовую комбинацию, травила их, как раненого зверя, не безымянная волшебница. При всей ее силе и знаниях она не сумела бы сделать такое. Да и едва ли пожелала. По всем приметам, над ней все еще имел власть закон Магов.
Брандейские чародеи? Могли ли они развернуть такую охоту на ту, что до недавнего момента невольно помогала им? И что переменилось, раз теперь они стремятся уничтожить ее так же сильно, как до этого старались оградить?
Но одно становилось ясно: чем дальше уводил Хрофт людей, тем мощнее были встречавшие их противники. Нужно было возвращаться в Хьёрвард. Видимо, незримый до этой поры противник выбрал местом последнего поединка мир, что напоминал Отцу Дружин и о прежнем величии, и о долгих столетиях одиночества и бессильной жажды мести, и о том дне, когда он возвратил себе имя и утраченную после Боргильдова поля мощь.
Хрофт вызвал перед внутренним взором широкую котловину в Живых скалах, свой бревенчатый дом, такой, каким он был сейчас, с заросшей тропой от сарая к двери, с березкой на крыше. И уже приготовился взмахнуть зачарованным обрубком меча, когда понял, что те, кто сумел предугадать другие его шаги, ждут именно этого. Что он приведет Рунгерд, ее людей и хаоситского приспешника в свой дом, минуя Каменных Стражей и прочие опасности на пути к жилищу Старого Хрофта. Пожалуй, до встречи с Девчонкой он непременно поступил бы именно так, перенесся туда, полагаясь на защиту детищ Живых скал и собственную божественную силу. И привел бы в свой дом врага.
Новый Хрофт отогнал мысли о доме и вызвал в памяти заросший лесом берег, где стоял лагерь Рунгерд. Вызвал таким, каким запомнил в тот последний миг, когда послал Слейпнира в затягивающийся портал. Потрепанные нападением левиафанов драконы. Голубой парус с символом Девчонки — красный круг солнца и летящая цапля. Песчаная коса, к которой с одной стороны мысом подступал лес. Поле, усеянное телами воинов. Между ними черные груды — трупы зофаров и морских монстров. Поваленные катапульты со следами меча и огня.
Хрофт взмахнул мечом, и нарисованная его памятью картина открылась на том конце хода, пролегшего в Межреальности из одного мира в другой.
И Хрофт искренне порадовался тому, что оказался прав. Их здесь не ждали. Волшебницу, видимо, разъярил их побег. Катапульты были сломаны, разбиты, изрублены широкими клинками зофаров. Один из драконов уже не стоило даже пытаться вернуть в строй. Ведомые гневом хозяйки, слуги развоплощенной попытались разрушить лагерь. В домах были сорваны двери. Всюду валялись инструменты мастеров, переломленные в ярости луки и копья.
Бесплотная волшебница сочла, что они ускользнули, и выместила злость на брошенной лесной деревушке мятежников. Видимо, и те, кто гнался за ними по всем мирам, не ждали, что Хрофт решится вернуть скудные остатки воинства Девчонки туда, откуда им пришлось бежать. Серое смертоносное облако растаяло. Поляна и лес были молчаливы и безлюдны, только несколько десятков ворон важно расхаживали между мертвецами, выбирая себе добычу. Рунгерд, едва сдерживая слезы, бросила в птиц горсть камней, но вороны, сперва испугавшиеся, совсем недолго покружили над полем и снова опустились, не желая покидать столь пышной трапезы.
Велунд удержал Руни, когда та попыталась бросить в птиц новую горсть камней. Мертвое поле заставляло сердце сжиматься от боли, печали и неистребимого, как крылатые падальщики, чувства вины. Но главное: теперь у оставшихся в живых было время. Совсем немного, но достаточно для того, чтобы передохнуть и попытаться защититься от тех, кто, Хрофт не сомневался, придет сюда вновь — закончить начатое.

Их было слишком мало. Из летунов остались лишь двое. Рунгерд и худощавый невысокий юноша, почти мальчик, раненный в правый бок. Отряд Рихвина насчитывал теперь не более тридцати человек и альвов. К ним присоединились оставшиеся мастера. Тридцать семь. С трудом превозмогающий боль от раны Диркрист и двое потрепанных, но державшихся с неизменным достоинством магов уже осматривались, думая, как лучше выстроить магическую защиту. С ними было сорок. Сорок первым шел Хрофт. Родитель Ратей, который понял, что теперь просто не может уйти.
День или два, и все будет кончено. Единственное, что может спасти эту горстку отчаянных, — счастливый случай. Или если их сильный и страшный противник решит, что расправился с армией Девчонки и теперь дерзкая выскочка не опасна.
Возможно, останься их на одного меньше, так и должно было произойти. Только сорок. Но сорок первым был он — бог Один. И такого противника никто в здравом уме не станет сбрасывать со счетов.
Видимо, подобные мысли пришли в голову не только Отцу Дружин.
Забота о раненых, перевязки потребовали времени. Как и поиски пищи для пусть и небольшого, но проведшего сутки без еды и питья в беспрерывной гонке между мирами и сражениях с разномастными врагами отряда. Хрофт не принимал во всем этом участия. Заняться хозяйством могли и смертные. Он предпочел сделать то, что было под силу только богу. И едва успел возвратиться, устроить Слейпнира в полуразрушенном руками зофаров стойле и войти в дом, как в дверном проеме, в котором уже не было двери, появились две фигуры. Велунд и Рунгерд.
Девушка зябко куталась в плащ, позволив полукровке заговорить первому.
— Ты должен уйти, Отец Дружин, — без лишних слов начал тот и замолчал, может, выбирая слова, а может — ожидая немедленной кары за то, что уже сказал. Но Хрофт остался молчалив и неподвижен. Единственное, что он позволил себе, — бросить быстрый взгляд на девушку, ясно говоривший: ты взяла на себя ответственность за всех этих людей, когда верила в победу, неужели теперь спрячешься за спину своего альвского Учителя?
Рунгерд не стала прятаться. Хотя для того, чтобы сказать то, что она собиралась выговорить сейчас, требовалось не меньше смелости, чем тогда, в хижине посреди Живых скал, когда она отказалась говорить с Одином, требуя возвращения Старого Хрофта.
Сейчас он сидел перед ней на широком топчане, единственном уцелевшем из всей грубой мебели. Огромный, словно давным-давно вырубленный неизвестным скульптором из драгоценного золотисто-коричневого камня, пугающий, но уже не страшный. Грива седых волос, в которой видны слипшиеся от чужой крови пряди. Глаза смотрят, кажется, прямо в душу и читают в ней, как в открытой книге. Бог, сильный и мудрый, бог, единственный из тех богов, что знала Руни, который прислушивался к голосу смертных, который прислушался к ней, пришел ответить на ее молитву, сидел перед ней и ждал, что она сама скажет то, что изменит многое.
— Я прошу тебя, Великий Один, — проговорила она, называя его тем именем, против которого раньше так восставала, — прости меня за то, что я сделала. Прости за то, что втянула тебя, Владыка Асгарда, во все это. И… я прошу тебя уйти.
Озноб бил ее измученное битвой и многими междумирными переходами тело. Голова горела, и мысли путались, не давая ей сосредоточиться и выбрать нужные слова. А выбрать было необходимо. Потому что она больше не увидит его. Ни Одина, ни Хрофта. И больше не будет шанса попросить прощения, что-то изменить, сказать иначе. Слова должны быть такими, чтобы он понял, почему она вынуждена их произнести.
— Я… в ответе за тех, кто служит мне, кто отдал мне свой меч, доверил свою судьбу. И, хотя ты часто называл меня глупой, я понимаю, что моя битва проиграна. Моей армии больше нет. И те, кто остался, не переживут еще одного боя. Но я знаю, если я скажу им, что они вольны идти, куда им вздумается, почти все останутся. Не из-за меня. Из-за тебя, Родитель Ратей. Они пойдут в любую битву с улыбкой, потому что с ними бог. Они готовы умереть, сражаясь рядом с тобой. Поэтому я прошу тебя, уйди, чтобы они жили. Я признаю, что совершила ошибку, за которую мои люди заплатили жизнью. И я желаю спасти тех, кто остался.
— А как же твоя цель? Заставить богов вспомнить о смертных? — бесцветным голосом просил Хрофт, и Руни захотелось разрыдаться, но она не могла позволить себе слабость.
— И здесь я ошибалась. Хедин забыл о нас, он слишком занят Упорядоченным. Но есть тот, кто всегда приходил на помощь смертным. Ты, Один, Отец Дружин. Ты пришел на помощь мне и моим людям, хотя я не была достойна этого. Ты не покарал меня за дерзость. И я не знаю, чем смогу отплатить тебе за все. Но сейчас я прошу тебя о последней помощи — уйди.
Давящая боль в груди казалась почти невыносимой. Руни слышала, как срывается ее голос, чувствовала, как дрожат руки и губы. Она потянулась за сумкой, в которой лежала Свеча его жизни. Вынула замотанную в холстину Свечу и протянула ему на раскрытой ладони. Но Хрофт, казалось, не торопился заставить девушку отдать то, за что совсем недавно едва не убил.
— А ты? — спросил он спокойно и холодно. — Ты готова уйти и все забыть? Наймешься в дружину какого-нибудь разъевшегося барона? Или выйдешь замуж за косолапого деревенского дурня и нарожаешь ему дюжину детей?
— Нет, — быстро ответила Рунгерд. — У меня не будет детей.
— Почему же?
Ей показалось или в голосе Хрофта послышалась горькая насмешка?
— Потому что я не хочу видеть, как умирают мои дети, — отозвалась она, сама не зная, откуда взялось в ней это странное, полузабытое горе. Воспоминание, едва различимое, стертое, но на мгновение блеснувшее так ярко, тотчас растворилось, оставив лишь полынный след. И, напуганная этим, девушка вздрогнула, задержав дыхание. Взгляд Хрофта, казалось, пылал невыносимым огнем, прожигая ей горло. Руни продолжала стоять, протягивая Свечу.
— Я видел, — сказал он, — на Боргильдовом поле. И горько жалел все эти годы, что не умер сам. Может, попросить тебя сжечь эту Свечу? Как услугу за услугу. И ты, и твои люди, и я — все мы станем свободными.
— Не мучай ее, Владыка Асгарда, возьми свою Свечу и позволь нам идти своим путем, — вмешался Вел. И Руни не знала, проклинать его или благодарить за эту неуместную заботу.
— Ты верный друг, Велунд из Альвланда, но сейчас оставь нас, — глухо проговорил Хрофт, поднимаясь со своего топчана. Его огромная фигура тотчас заполнила собой половину комнаты. От Древнего Бога исходила такая сила и мощь, что Велунд не мог противиться приказу. Он медленно вышел, не сводя взгляда с Рунгерд. Хрофт приблизился и положил большую темную руку на тонкую ладонь девушки, в которой лежала Свеча. Одно движение — и все будет кончено. Родитель Ратей заберет то, что принадлежит ему. И ускачет прочь на своем белоснежном Слейпнире.
Рунгерд закрыла глаза, не в силах терпеть его взгляд.
— Я заберу Свечу и уйду, — проговорил он глубоким тихим голосом, совсем близко наклонившись к ее лицу. — Только ответь мне, кто указал тебе путь к ней? Кто подсказал тебе, что это именно та Свеча?
Напряженные до предела нервы не выдержали. И из груди Рунгерд помимо ее воли вырвался неуместный полубезумный смех.
— Никто, — воскликнула она, продолжая смеяться, отчего слезы брызнули из глаз. — Никто не подсказывал мне, Великий Один. Я обманула тебя! Я всех обманула! Это не та свеча! И волшебница, что назвала меня воровкой, была права: я воровка и лгунья. Я украла свечу и принесла ее тебе, полагаясь лишь на свою счастливую звезду и умение лгать. И ты поверил мне. Ведь даже ты, Владыка Асгарда, не в силах отличить одну гномью свечку от другой! Я просто сидела на полу в твоем Святилище там, в Кольчужной горе, и вдруг подумала, что если забраться по твоей статуе и залезть повыше, никто из моих людей не усомнится в том, что я знаю, что делаю…
— Так никто не направлял тебя? Ты отыскала ее сама? — Хрофт придвинулся к ней слишком близко. Рунгерд почувствовала, как задыхается. Она попыталась отступить, но Древний Бог схватил ее за плечи так, что девушка едва не вскрикнула от боли.
— Да, — отчаянно бросила она в лицо Одина. — Выбрала наугад, даже не надеясь, что это — та самая.
— Та самая, — глухо проговорил Хрофт, сминая девчонку в объятиях, так что едва не хрустнули кости. — Та самая.
Горячий жар его тела и сбившегося дыхания накрыл Руни, так что от изумления она даже не попыталась вырваться. Отец Дружин прижимал ее к широкой груди, так что нагрудник из кожи снежной змеи царапал ей лицо. Но Рунгерд молчала, стоя совсем тихо, пока Древний Бог стискивал ее в могучих объятиях, словно пытаясь растворить в себе хрупкое маленькое тело девушки.
Свеча выпала из ее руки и покатилась по полу.

Часть вторая

Глава 1

Это было странно — снова держать ее в руках, Свечу собственной жизни. Хрофт повертел в пальцах огарок и положил в поясную сумку. Он должен был догадаться раньше. Все это время ответ был перед глазами. Все говорило о том, что Рунгерд — та, кого он искал. Одна из Возвращенных Древних Богов. Ее острый, как диск Ямерта, не знающий усталости ум, ее нечеловеческая дерзость и желание защитить смертных — все это должно было подсказать ему. Но брандейские чародеи, что привели к нему девушку и, видимо, оказались достаточно сильны и умны, чтобы выкрасть душу одного из Древних Богов из чертогов самого Демогоргона, Соборного Мирового Духа, знали, что делали. Они поместили душу Древнего Бога в смертного. И выбрали для этого не мужчину. Воин проявил бы себя так, что не осталось сомнений — в нем говорит истинно божественное величие. Но слуги Хаоса всегда были сильными противниками именно потому, что не выбирали торных дорог и прямоезжих путей. Хитрость, изворотливость, коварство — вот то оружие, которым они владели в совершенстве. Ударить мощным и простым заклятьем, двинуть навстречу многотысячное воинство — не в духе хаоситов. А вот в построении сложных многоходовых комбинаций, в плетении — колдовством или интригой — тончайших ловчих сетей — в этом брандейским чародеям не было равных.
И Старый Хрофт, Мудрый Один попался в эту сеть, как попадается в умело расставленный силок крупная, сильная и оттого слишком уверенная в собственной неуязвимости хищная птица. Но сейчас Отцу Дружин было плевать на все козни и хитросплетения. Впервые за эоны он вздохнул свободно. Неизбывная печаль не заполняла его, одиночество не когтило душу, и раны, оставленные острыми и не знающими жалости клыками вины, затягивались скоро и легко. Там, где раньше зияла серая пустота, теперь что-то ожило. Потому что рядом была родная душа.
Он пытался вызнать у Руни, что она помнит об Асгарде и прежней жизни, по которой он порой так тосковал. Но ее память, дремавшая слишком долго, просыпалась медленно. Девушка припоминала лишь смутные образы или мелкие детали. И Один, как ни старался, не мог понять, кого вернула ему насмешница Судьба. Он расспрашивал Девчонку, пока та, утомленная бесконечным, едва не сломившим ее дух днем не уснула. И лишь тогда решился выпустить ее из объятий, перенес на постель и долго сидел рядом, вглядывался в лицо девушки, надеясь увидеть хоть одну мельчайшую черточку, что подсказала бы, кто перед ним.
Тех, кто способен узнать Свечу, было не так уж и много. Хрофт не сомневался: Рунгерд — часть его семьи. Но кто — жена, один из сыновей, пасынок, падчерица, а может — неуемный лукавый братец?
От Локи можно было ожидать всего. Беспутный плут, многоликий бог лжи, всегда любил менять обличья и, пожалуй, чувствовал бы себя уютно в женском теле. У Рунгерд был тот же насмешливый склад ума. Она, так же как Локи, обожала всяческие «штуки», в ее голове роились непостижимые планы. Локи не мог прожить ни дня без дерзкой выходки. Ему нравилось видеть ярость и недоумение на лицах асов, ётунов, смертных… Разница между братом и Руни была лишь в том, что Рунгерд вечно изобретала что-нибудь механическое или алхимическое, а Локи просто крал все, что могло пригодиться или всего лишь имело неосторожность вызвать интерес рыжего плута. Но насмешливость Локи была злой. Божественный пройдоха всегда думал лишь о себе и собственном удовольствии. Он едва ли подхватил бы клич «Земля и люди», а если бы и сделал это, то с такой иронией и издевкой, что даже самому последнему глупцу стало бы ясно, что Локи интересует только Локи.
Хрофт вновь и вновь воскрешал в памяти родных, чего не позволял себе уже давно, не желая дать призракам памяти шанс вцепиться когтями в его душу. И вспоминал Рунгерд. Их первую встречу в хижине в самом сердце Живых скал. Видел ее в бою, над чертежами и парящей в воздухе на кожаных крыльях.
И видел в ней всех понемногу. Они, Древние Боги, изначально были совсем не такими, как Боги нынешние, Новые. Они всегда были рядом с людьми. И Хрофту всегда казались понятнее эти хрупкие, вероломные, страстные и сильные существа, чем, скажем, те же маги, вроде Хедина, Ракота или Мерлина. И Рунгерд человеческого досталось с лихвой. Но было в ней и что-то иное, что так влекло. Что заставляло людей, альвов и магов присоединяться к ее воинству. Она оберегала своих людей, как Фрейр, и порой нестерпимый ласковый свет в ее глазах напоминал сияние Фрейра, но пасынок никогда не любил войны. И в этой взбалмошной девушке не было и следа прекрасной безмятежности Фрейра. Она скорее походила на Тора. Хвастовством своей силой и радостной жаждой жизни, что всегда были свойственны Молотобойцу и порой заводили его слишком далеко.
Хрофт мог представить Руни сражающейся с ётунами и чудовищами. Пожалуй, в ее характере было шутки ради нести на голове котел Хюмира, который никак не мог поднять бедняга Тюр. Хрофт мог представить сокрушительный Мьёльнир в ее тонкой руке. Мог представить на ее ноге железный сапог Видара и был уверен, что ей хватит дерзости сунуть обутую железом ногу в пасть Фенриру. Видел мысленным взором ее в схватке с чудовищным Гармом. Но в ней было то, чего никогда ни капли нельзя было сыскать ни в одном из его детей, — она умела созидать. Отец Дружин смеялся бы долго, узри он сыновей над чертежами летающего плаща или смешивающими что-то в склянках.
Девушка была по-своему красива. Владыка Асгарда не сразу заметил это и до сих пор как-то не решался признаться себе, что привык к ее теплой, удивительно женской красоте, которую Руни пыталась спрятать за своими нарочито мальчишечьими нарядами и широкими плащами. Но он помнил горделивую красоту своей падчерицы и никогда не решился бы поставить Руни рядом с Фреей. Как ни один скальд не решится сравнить неугомонный горный ручей и широкую могучую реку.
А Фригг? Жена лучше всех знала Свечу. Но даже представить себе, что в теле Руни могла найти приют душа Фригг, казалось Одину нелепым. Его Фригг, роскошная, одетая в золото и драгоценные камни, как истинная царица мира, она умела быть прекрасной и величественной. И никогда не позволила бы себе жить в лесу, без служанок и купален. Хрофт представил, каким взглядом смерила бы его супруга неровно остриженные, неухоженные волосы Руни. Фригг любила порядок, дом, довольство. Она любила детей. И в ней были покой и достоинство, а в Рунгерд — лишь гордость и неуемная жажда нового.
Хрофт в отчаянии отбросил эти мысли, совершенно ясно понимая, что не может сейчас сказать, кто из близких заключен в хрупком смертном теле юной воительницы. Он неловко присел рядом с ней на жесткой походной постели: грубо сколоченном топчане, покрытом рогожей. Отец Дружин не любил спать на полу с тех пор, как страдал от холода, будучи лишенным силы изгнанником. Сегодня он вовсе не мог спать и сам удивлялся, как проявились в нем эти чисто человеческие черты. Во времена оны, когда Отец Дружин не знал предела своей мощи, он рассмеялся бы над любым чародеем, что вздумал бы показать ему в магическом зеркале то, во что превратился Родитель Ратей, провожжавшись всего несколько дней с Девчонкой. И не только рассмеялся, но и наказал бы другим в острастку так, чтобы над таким шутником хохотали и после его смерти.
Но годы одиночества и пытки бессильной жаждой мести научили его не только ценить тепло и общество друзей. Они переменили в нем многое. Настолько, что, как ни старался он в битвах и пирах отыскать прежнего Владыку Асгарда, стоило лишь вложить в ножны Золотой меч, вместо Одина возникал Хрофт. Старая рана была слишком глубокой. И только сейчас Хрофт понял, как ждал прощения.
Оно, это прощение, лежало под его рукой, тревожно вздрагивая во сне. Видимо, даже в стране грез девушка продолжала вести в бой тех, кого им пришлось оставить умирать в сопредельных мирах. Хрофт пытался помочь им потом, когда понял, что здесь, в Хьёрварде, в лесном лагере у Руни и выживших есть немного времени на передышку. В разных мирах время течет по-разному, и потому его отсутствия никто не заметил. Разве что, возможно, Диркрист, что оказался поблизости, когда Отец Дружин вылетел на взмыленном Слейпнире из портала, прорубленного клинком Брана.
В иных мирах он не нашел уже и следов битвы. Даже костей мертвых, что, верно, были давно перемолоты жвалами и челюстями чудовищ. Может быть, где-то в земле еще лежали, ржавея, нагрудники и мечи. Но Хрофт не стал присматриваться. Видно, с тех пор как они нырнули в портал, убегая, в этих мирах прошло достаточно времени. И те, кто сумел выжить, уже отыскали бы себе здесь место и успели превратиться в дряхлых стариков.
В других мирах, где время текло почти так же, как в Хьёрварде, кровавые отметины битвы еще были свежи, словно остатки армии Девчонки покинули поле боя лишь мгновение назад. Не остыли тела воинов и поверженных врагов. И Хрофт обошел каждого, как делал когда-то, будучи полноправным Владыкой Асгарда, протягивал руку, помогая душе отринуть ненужное теперь тело. Все были мертвы. Видимо, тем, кто встречал их в каждом новом мире, отдали четкий приказ — не оставлять живых.
Отец Дружин возвратился ни с чем, понимая, что теперь должен уйти. Хрофт был уверен, что понял все, разгадал планы противника, проник в мысли изворотливых и хитроумных слуг Хаоса. Он полагал, что Рунгерд сделала свое дело, точнее, провалила миссию, о которой, похоже, и не подозревала, и теперь те, что привели ее к Старому Хрофту, готовы убрать лишнюю фигуру с шахматной доски. Брандейцы могли позволить Девчонке уйти. Но не бесплотная волшебница, которую привело в ярость вмешательство Древнего Бога. Пока он с Рунгерд, Безымянная будет атаковать день за днем, не для того, чтобы избавить от Девчонки, а затем, чтобы наказать его, Хрофта, за то, что волшебница сочла предательством. И спасти Руни от мести Призрака мог лишь скорый уход Древнего Бога. Он почти решился, когда к нему явились Велунд и Рунгерд. Помедли они совсем немного, и застали бы в полутемной лачуге Хрофта лишь ветер да оставленный на столе Разрубленный меч.
От мыслей о том, что мог уйти, так и не узнав правды, Отец Дружин почувствовал, как ненавистный ему холод пробирается под кожу. Владыка Асгарда не сдержался и снова погладил спящую девушку по волосам, словно проверяя, здесь ли она, с ним, или это всего лишь очередной обман, морок, наведенный неведомым врагом, чтобы смутить его душу. Отец Дружин провел тыльной стороной ладони по щеке той, что стала знаком искупления его вины. Знаком его новой свободы. И почувствовал тепло. Едва слышное биение крови в голубых венах на виске. Его рука спустилась ниже по тонкой загорелой шее на едва прикрытое рубашкой плечо. И наткнулась на умело наложенную, видимо руками Велунда, повязку. Ревность кольнула Родителя Ратей: с этих пор он не позволит полукровке прикасаться к Рунгерд, будь тот хоть трижды ее Учителем. Хрофт осторожно потрогал повязку. От крепких объятий потерявшего самообладание бога рана открылась, и ткань пропиталась кровью.
Заметив след этой крови на своих пальцах, Отец Дружин понял, что теперь никто, ни живой, ни мертвый, не вынудит его оставить Руни. Потому что впервые за все эоны его жизни Хрофт почувствовал ледяные тиски страха. Кем бы ни была Рунгерд там, в стране асов, здесь она всего лишь раненая смертная девочка. Древние Боги были крепки и сильны, как могучая роща вековых тополей. И все же нашлась рука, способная переломить их стволы как соломинки. Рука Молодых Богов. Но и на самих новых хозяев Упорядоченного нашлась управа. Познавший Тьму и ее Повелитель вытеснили из зенита светоносного Ямерта, его братьев и сестер. И в этом мире все возрастающей магической мощи, где одна необоримая сила ежечасно вступала в схватку с другой, где пожирали друг друга боги и надмирные создания, Рунгерд была даже не прутиком, выросшим в тополиных корнях, а лишь крошечной, не толще волоска, травинкой. Любой прохожий мог ради забавы или от скуки вырвать ее с корнем и смять в крепком кулаке. И сейчас Хрофт был способен думать лишь об одном: он не может снова потерять ее. Не может снова остаться одиноким. И если для того, чтобы защитить эту травинку, придется преступить через прежние обеты, — он готов.
Здесь, в Хьёрварде, насквозь пропитанном магией, прошитом тысячами потоков колдовской силы, смертные были беззащитны, как бабочки-однодневки. И как ни пыталась Руни найти или создать то, что можно противопоставить мощи магов и богов, любой талантливый чародей, любой сильный маг в конце концов раздавил бы ее заклятьем. Потому что вся ее механика и алхимия не стоили ломаного гроша без поддержки Диркриста и Велунда, вооруженных заклятьями Духа волшебницы.
Может, лучшим выходом было бы спрятать девушку до поры в каком-нибудь из миров, пока память и божественная мощь не вернутся к ней в полной мере. Спрятать в закрытом мире, где нет и следа магии. Благо меч Брана позволяет переходить и в такие. Но что помешает Безымянной или слугам Хаоса последовать за ней? Сделать ее центром новой войны? Дотянуться магическими щупальцами до Рунгерд, пока она еще слаба?
От невеселых размышлений Отца Дружин отвлекло острое, как удар ножа, ощущение надвигающейся опасности. Нет, он не увидел врага магическим зрением, даже оно не могло помочь. Вместе с надеждой ожил древний неистребимый инстинкт, подсказавший Отцу Дружин — враг близко. Не противник, что жаждет победы, а враг, настоящий и искренний, которому нужна твоя жизнь, твоя кровь, твое страдание.
Отец Дружин полагал, что у крошечного отряда есть время до полудня, а если повезет — то и до вечера. Он лично возвел вокруг лагеря колдовскую защиту и набросил несколько мудреных заклятий, отводящих глаз. Отряд должен был еще какое-то время оставаться невидимым для любого, будь то человек или маг. Смертный, гном, альв или даже эльф, набредший на лагерь, решил бы, что он пуст и заброшен. И Хрофт позаботился о том, чтобы случайного гостя не посетила даже мысль осмотреть какой-нибудь из домов. А магу, даже самому сильному, едва ли удалось бы отыскать лагерь. Усилиями Древнего Бога лесной приют горстки оставшихся был весь опутан и прошит охранными заклятьями, окружен плотным кольцом магических ловушек и древних, известных, возможно, только Отцу Дружин отводящих заклинаний. Не забыл он и о том, что среди своих находится предатель, живое орудие Хаоса. Некоторые заклятья были направлены не на внешнего врага, а внутрь клубка магической обороны. Предатель, пожелай он послать своим покровителям сигнал, не добился бы ровным счетом ничего. Тонкая оболочка улавливающих чужие заклятья чар всегда лучше удавалась Магам Поколения. Хедин обучил Отца Дружин этому заклятью еще в ту пору, когда они много времени проводили вместе и учились друг у друга. Хрофт надеялся, что защита, которую он возвел, внешняя и внутренняя, удержит врагов на расстоянии день или два. Тогда у их маленького отряда — жалких остатков воинства Девчонки — будет время на передышку и обдумывание путей отступления.
Но ошибся. Об этом твердил инстинкт, а Отец Дружин привык доверять своим инстинктам. Он не стал будить Рунгерд. Каждая минута сна возвращала девушке силы и утраченную уверенность. Им предстоял бой. При хорошем раскладе. А при плохом — бойня, где загонщики и забойщики в сотни раз превосходят числом свою добычу. И повести своих людей в битву должен был не самодовольный полуэльф Велунд, не расчетливый колдун Дирк и даже не отчаянный головорез Рихвин, а именно Рунгерд. Это было ее Боргильдово поле. Но Отец Дружин не собирался сидеть сложа руки и ждать появления противника, чье присутствие уже чувствовалось в воздухе, чьи шаги отзывались мелкой рябью в ткани Мироздания. Он вышел из хижины, в которой оставил спящую девушку, вывел из стойла Слейпнира и двинулся туда, где отдыхали в одном из уцелевших домов воины. Худощавый мальчик, что был ранен в правый бок, стоял на часах, точнее — едва держался на ногах, прислонившись к стене дома и из последних сил борясь со сном. Левой рукой юноша держался за копье, которое едва ли успел бы пустить в ход даже в том случае, если бы враг принялся звать его издали и дал время прийти в себя и сообразить, что к чему. Мальчишка уже давно уснул бы под стеной, но как только он, мертвой хваткой держась левой рукой за древко копья, начинал заваливаться на правый бок, рана напоминала о себе, и юноша со стоном открывал глаза, обводя мутным взором темный, полный теней лес.
Хрофт вынул из руки парня копье, отчего тот встрепенулся снова и попытался выпрямиться и разлепить веки. Хрофт встряхнул мальчишку и одним движением забросил на спину Слейпнира.
— Я не могу оставить пост, — слабо запротестовал юный «летун». — Это будет… неправильно.
— Неправильно было оставить тебя здесь без смены, — буркнул Хрофт, сам вдевая ноги мальчишки в стремена. — Тебя ведь не было с госпожой в Кольчужной горе?
Юноша отрицательно мотнул головой. Уже даже не пытаясь расправить плечи, он медленно клонился к шее коня.
— Вот и славно. Значит, Балин, скорее всего, не убьет тебя. Скажешь ему, что Отец Дружин просит их о помощи. Запомнил? Отец Дружин просит о помощи, — громко и отчетливо, как ребенку, проговорил Хрофт.
— Отец Дружин… — начал парнишка, ткнулся носом в лошадиную шею и уснул.
— Эх, воитель — страх небесный, — покачал головой Хрофт, набросил на паренька плащ и завязал полы вокруг шеи Слейпнира, хотя и сомневался, что, вздумай парнишка упасть, это удержало бы его от падения. — В Кольчужную гору, к Балину, — шепнул Отец Дружин в белое ухо коня, и тот нетерпеливо притопнул, показывая, что не слишком доволен тем, какой ему нынче достался седок. — И парня не потеряй, — невесело усмехнулся хозяин. Конь послушно склонил голову. Хрофт хлопнул восьминогого посланца по крепкой лоснящейся шее, и Слейпнир осторожно двинулся шагом, словно прислушиваясь, не пытается ли выскользнуть из седла мальчишка, потом перешел на ровную рысь. Юноша покачнулся, крепко обнял, не просыпаясь, шею коня. Слейпнир сорвался в галоп и тотчас исчез в чуть светлеющем небе.
— Куда ты отослал Эймунда, Отец Дружин? — в спину Хрофту уперся тяжелый, ревнивый взгляд Велунда. — Где Рунгерд?
— Она пока еще спит, — ответил Хрофт, делая вид, будто не замечает вызова, что прозвучал в словах полукровки. — Она жива и здорова. И я хочу, чтобы так было впредь. Поэтому и прошу тебя об одном одолжении. Не мне — ей.
Хрофт снял свой нагрудник из шкуры снежной змеи, нагрудник, что выдерживал прикосновение исторгающего жезла и защищал от большинства боевых заклинаний, и протянул Велунду.
— Ты хороший мастер, — проговорил он, — и, думается мне, такому умельцу, как ты, не нужно много времени, чтобы подогнать нагрудник для нее. Когда закончишь, разбуди, а пока пусть отдохнет.
Опасный вопрос так и не слетел с губ полукровки. Он смерил Отца Дружин недоверчивым и обжигающим взглядом, но пальцы мастера сами собой ощупывали удивительный, невиданный материал, уже выбирая способ выполнить просьбу Владыки Асгарда.
Теперь предстояло разбудить остальных и приготовиться к бою. Тревожное чувство надвигающейся опасности все громче напоминало о себе. Враг был уже рядом.
Рассвет еще не начал брезжить над зубчатой кромкой леса, когда появились они. Это не могло быть воинство Духа, потому что волшебница едва ли опустилась бы до некромантии. У нее достаточно для этого сил, однако потерявшая тело и имя едва ли выбрала бы для последней атаки таких неумелых и жалких слуг.
Толпы мертвецов. Почти все — из давно погребенных. Большей частью — бродячие скелеты. Выбеленные временем кости были хорошо видны в предрассветной мгле лесной чащи. Глазницы светились призрачным зеленоватым огнем, а челюсти ходили из стороны в сторону, словно поднятые из могил несчастные в своих мечтах — если, конечно, способен мечтать давно разложившийся мертвец — уже пережевывали человеческое мясо. Они протягивали руки туда, где светился тающий в небе осколок луны. Воины и маги приготовились к атаке на мертвое воинство, но Хрофт жестом остановил их, давая понять, что сейчас не время работать мечом.
Поднятые из могил вспыхивали ярким сиреневым светом, когда зачарованная мертвая кость натыкалась на защитное заклятье Хрофта. Но среди нелепых, едва передвигающих ноги скелетов были и другие — свежие мертвецы, завершившие путь живых совсем недавно. Разлагающееся темное мясо еще держалось на их костях. Они один за другим пересекали черту чар. Магическое пламя набрасывалось на гниющие тела, в воздухе разносился резкий и пряный запах жареного мяса. Желудки нескольких воинов отозвались на этот запах голодным урчанием, и кого-то за спиной Хрофта тотчас вырвало. Мертвецы, обратившиеся в движущиеся факелы, приближались к лагерю. Альвы подняли луки. Но стрелы лишь отрывали куски паленого мяса, не в силах остановить неторопливого наступления мертвых легионов. Занялся огнем крайний дом.
Скелеты выгорали быстро, не успевая сделать за границей защитного круга и десятка шагов. Мертвецов словно гнала вперед еще не до конца покинувшая истлевающую оболочку жажда жизни. Рихвин не выдержал, бросился вперед и снес голову первому. Это оказалось удивительно легко. Прогоревший хребет мертвеца переломился от одного удара меча. Воины обнажили клинки, на которых мелькнул отблеск занимающегося пожара. Хрофт почти чувствовал, как рвется в бой его Золотой меч. Но твердо знал: если он, Древний Бог, вставший в ряд с Новыми Богами, упокоит хоть одного из разбуженных мертвецов, их души достанутся тому, кто поднял из могил пожираемые тлением тела несчастных. Достанутся Хаосу. Поэтому Хрофт оставил мертвецов смертным, а сам парой несложных заклинаний потушил загоревшийся дом. Но тотчас заполыхало в другом конце лагеря, на севере. Потянуло дымом со стороны реки. Мертвецы наступали повсюду, словно неведомый магнит тянул их к горстке живых. Может, это был запах свежей крови. А может, зов заклятья, что заставило давно отживших свое покинуть последний приют.
Мертвых могли бы поднять те, кто не мог или не желал нарушить границу, очерченную волшбой Отца Дружин, но тот был уверен: никто не знал, что они здесь. Владыка Асгарда тщательно запутал след из перемещений, довольно побродил по мирам, чтобы преследователи сбились с дороги. Значит, армию мертвых призвал кто-то свой. Тот, кто желал дать знак своим хозяевам: Девчонка и Один в Хьёрварде.
Благодаря защитным и отводящим заклятьям Хрофта никто не отыскал бы их здесь, никто не подумал бы, что Родитель Ратей и гордая, дерзкая Девчонка могут вернуться туда, где потерпели поражение. Видимо, предатель не сумел подать знак иначе. Его зов запутался в магических нитях, которыми пронизал все Древний Бог. И тогда загнанный в угол слуга Хаоса решился прибегнуть к последнему средству — некромантии. Сами по себе заклинания, наложенные Хрофтом, не были заметны, пока бездействовали, как не создает ряби на воде расставленная сеть. Но тотчас заметно движение сети, когда в ней начинает биться рыба. Мертвецы горели в магическом пламени, не причиняя вреда живым, но каждое их движение внутри клубка заклятий отзывалось в океане магии мелкой рябью. И кто-то из брандейских чародеев должен был в конце концов заметить этот сигнал.
Хрофт подумал, что зря называл предателя «орудием Хаоса». Противник был умен, дерзок и силен. Силен настолько, что сумел поднять несколько сотен тех, кто в разное время нашел свою смерть в этих лесах. И хитер настолько, что не стал направлять свою силу на разрушение заклятий Хрофта. Всех ему было не одолеть, а Отец Дружин тотчас узнал бы, кто пытается снять защиту с лагеря. Но появление мертвых легионов казалось очередной атакой извне, и призвавший мертвецов мог остаться неузнанным. Хрофт вновь пожалел, что рядом нет хотя бы одного из Читающих. Некромантия требовала значительных затрат силы. След такого заклятья можно уловить, добраться по ниточке рун до самого колдуна, даже если он так силен и хитер.
Если такая небывалая мощь была дана предателю его хозяевами, становилось ясно, как хаоситы вербуют своих слуг. От такой силы не отказались бы многие, особенно гордые и властные, обиженные на судьбу. Каждый из братьев мог поддаться искушению могуществом. Велунд — талантливый изгой, мастер, мечник, чародей, полукровка, брошенный собственной матерью, мечтающий о величии. Диркрист — вечно второй после сводного брата, не слишком сильный колдун, но жадный собиратель заклинаний, стяжатель чужой магии. И Рихвин — вояка, мечтающий о славе и власти, своим рождением убивший мать. Всего лишь воин, не получивший от судьбы ни одного из тех талантов, которыми так славятся альвы.
Каждый из них мог желать могущества. Хитрый враг выбрал самого уязвимого. Раньше Хрофт определил бы слабейшего, но теперь, когда сила Хаоса была на стороне предателя, тот был уверен и спокоен. И мог укрыться от взора Отца Дружин.
Владыка Асгарда вновь окинул взглядом братьев, продолжая тревожно приглядывать за Рунгерд, которая с ожесточением рубила изуродованные смертью и огнем головы незваных гостей. По счастью, Руни, будто оглушенная событиями минувшего дня и ночи, не воспротивилась подарку. Она надела нагрудник, ни проронив ни слова, и покорно стояла, пока Велунд затягивал ремни, которые заставляли грубую змеиную шкуру прильнуть к худенькому телу девушки. Это молчание было лучше благодарности. Она приняла дар. Но не обещала не испытывать судьбу и новый нагрудник на прочность. Коричневый плащ девушки мелькал впереди. Сверкал в воздухе меч, вновь и вновь опускаясь на головы неупокоенных.
Рихвин ни на шаг не отставал от своей госпожи. Казалось, что яростная рубка даже доставляет ему удовольствие. Мертвецы почти не сопротивлялись, магический огонь делал их медленными и неповоротливыми. Пара или тройка пытались броситься вперед, но Велунд, легкий и гибкий, в мгновение ока преградил им путь. Сверкнул клинок, и черные обугленные головы упали на траву. Диркрист пытался сплести нехитрое заклинание, чтобы потушить один из пожаров, но рана мешала ему, и заклинание рассыпалось, не успев сложиться. Не знай Отец Дружин, что один из них предатель, он смело доверил бы братьям жизнь Рунгерд. Но он знал. Золотая звездочка из восьми разнонаправленных стрел лежала на дне полупустых ножен, где покоился зачарованный меч Брана.
Утро окрасило берег сукровицей. Несмотря на то что мертвые даже не пытались нападать, воины Девчонки отступали к воде. Потому что голов, что стоило отрубить, было существенно больше, чем мечей, способных сделать это.
Поднятые из могил некромантом, пылая как факелы, шли через лес и лагерь. Всепожирающий колдовской огонь перекидывался на дома и деревья, лизал сосновую кору, мгновенно уничтожая сухие ветки и траву. И маги едва успевали тушить пожары, предоставив воинам справляться с неупокоенными. И воины рубили, стараясь не вдыхать запах горелой плоти, от которой кого-то выворачивало едва ли не наизнанку. Мертвых оставалось совсем немного, пара десятков. Большинство нашли покой в магическом пламени, остальные приняли его из рук воинов. Те, кто еще держался на ногах, не могли даже поднять руку, чтобы заслониться от мечей.
На берегу топтались еще несколько десятков мертвецов. Совсем свежие, даже не тронутые разложением, они, казалось, еще не утратили полностью память и теперь слепо бродили вдоль полосы прибоя, не зная, чего хочет от них неведомый некромант. Живые, больше сосредоточенные на тех, кого стремление вкусить свежей человечины захватило без остатка, не слишком обращали на них внимание. Жажда крови только просыпалась в этих бедолагах. Один, в длинном рваном плаще, едва вступив за магическую черту, вспыхнул и закричал. Кто-то из живых обернулся на этот крик.
— Ольве!
Мертвец незряче повернул голову, вслушиваясь в знакомый звук. Стал виден длинный шрам через щеку мертвого альва. Он нелепо взмахнул руками, словно пытаясь сбить колдовское пламя.
— Иден! Сигурд!
Мертвые шарили руками, стараясь найти хоть какую-то опору, нащупать ускользающую связь с этим миром. Миром живых. А те, кто узнал в них недавних боевых товарищей, продолжали выкрикивать имена.
Первым опомнился Рихвин. Он подскочил к уже изрядно обгоревшему Ольве и единственным ударом снес ему голову. Рунгерд медлила. Она бросила быстрый взгляд на Родителя Ратей, словно ища помощи. Может, надеялась, что он сумеет одним лишь мановением руки вернуть покой павшим.
— Если вы не отрубите им головы, — крикнул остановившимся воинам Хрофт, — их души достанутся тому, кто так надругался над их телами. Тому, кто не позволил героям обрести покой! Разве они не заслужили последней дружеской услуги?
Люди и альвы послушались не сразу. Один из вновь пришедших магов, помоложе, хотел ударить по бывшим товарищам заклинанием, но Хрофт остановил его. А чародей постарше принялся растолковывать своему товарищу то, чему обычно не учили молодых. Тому, что стоило знать, если на твоем пути встретится некромант, способный поднять целое мертвое воинство. Едва ли многие могли похвастаться тем, что им выпала возможность применить эти знания. Молодой маг ошеломленно смотрел на то, как опомнившиеся живые, сжав губы, быстро и четко обезглавили всех, кого подняла из земли чужая недобрая сила.
Мертвые армии лежали вокруг горками темного пепла. Но они сыграли роль, что определил для них слуга Хаоса. Хозяева шли на зов своего слуги. Хрофт чувствовал это. И времени на то, чтобы строить планы, не оставалось. Он лишь надеялся, что его гонец успеет добраться до Балина. В худшем случае он спрячет Рунгерд в одном из закрытых миров. Даже если она не захочет бросить своих людей, придется перекинуть Девчонку через плечо и спасти, смирившись с тем, что она никогда не простит ему этого.
Воины остановились, бессильно опустив руки и глядя на то, как превращаются в пепел тела их мертвых друзей. Рунгерд подошла первой, положила руку на плечо Рихвину, что стоял, уперев суровый злой взгляд в землю, откуда воля некроманта вырвала тех, кто был его воинами, его товарищами. Девушка присела на корточки, сняла с пояса сумку и принялась горстями насыпать в нее пепел. Рихвин, очнувшись от своей мрачной задумчивости, принялся помогать ей. Остальные бросились тоже.
Пепел сбросили в реку с борта одного из уцелевших драконов. Людей было как раз достаточно для того, чтобы составить команду одной ладьи. Велунд взял с собой несколько человек и альвов и отправился смотреть, какой из драконов легче поставить на воду. Но отплыть они не успели.

Глава 2

Истосковавшийся по сече Золотой клинок пил и пил желанную красную влагу. Кровь стекала по руке Хрофта, капая на траву. И в какой-то миг Владыка Асгарда пожалел, что отпустил Слейпнира. Тот всегда был верным соратником, и его копыта разили так же беспощадно, как Золотой меч или копье с красным древком. Нечасто Отцу Дружин приходилось сражаться пешим, бок о бок со смертными. И против смертных.
Слугам Хаоса всегда было ведомо главное правило мира, что построен на магии. Подобного не победить подобным. Смертные были бессильны против колдовства, как слюда бессильна против камня, как бессильно дерево против огня. Но сейчас против горстки воинов, что осталась от грозной лесной армии Девчонки, враг бросил в бой не магических существ, не чудовищ и монстров. А людей.
И Хрофт понял, что именно ему хотели этим связать руки. Не альвов или магов это должно было остановить, а Великого Одина, что всегда приходил на помощь смертным, из каких бы отдаленных миров ни летел их зов. Если бы Хрофт не был уверен, что все это — дело рук чародеев Брандея, он предположил бы участие Мерлина. Глава Совета Поколения всегда знал слабость Отца Дружин к смертным и прекрасно понимал, как использовать чужие слабости в своих целях.
Владыка Асгарда и Рунгерд ждали наступления другого врага. Кракенов, призраков, исполинских насекомых или одетых броней великанов с огромными палицами. Но внезапно с едва различимым треском распахнулись одновременно десятки порталов. И оттуда хлынули люди. Казалось, чья-то насмешливая воля перенесла их сюда, в Хьёрвард, из самого пекла каких-то других, не магических, но не менее страшных битв. Словно повелители Хаоса не ограничились своими экспериментами над самой сутью мирной материи и принялись за время, смешав эпохи разных миров и отовсюду призвав в одну точку тысячи людей. Алые с золотыми нашивками и пуговицами короткие куртки, черненые, сияющие золотом и серебром доспехи, длинные кольчуги и грязно-зеленые, цвета болотной воды плотные плащи — все смешалось в этом человеческом море. Ослепленные и оглушенные страхом, яростью и нестерпимым желанием выжить во что бы то ни стало, хлынувшие из порталов воины сшибались друг с другом, рубили, рвали голыми руками и зубами. Стреляли из оружия, которого никому из воинов Руни и самому Отцу Дружин не приходилось видеть раньше. Они кричали и бранились на тысячах языков, напоминая разбушевавшийся океан, готовый поглотить крошечный островок — четыре десятка людей Девчонки. Кто-то, с конским хвостом на высокой шапке, попытался ударить Отца Дружин штыком в плечо. Гремели выстрелы. Крошечный кусочек металла отскочил от нагрудника из кожи снежной змеи и оцарапал щеку Рунгерд.
Золотой меч сам прыгнул в руку и со свистом рассек воздух. Отрубленная кисть выстрелившего в девушку упала под ноги сражающимся. Крик раненого утонул в шуме битвы, где каждый бился с каждым. Вырвавшийся на волю Золотой меч обрушивался на врага, стремясь насытиться свежей кровью. В этой адской свалке Хрофт дотянулся до Руни. Он ухватил ее за левую руку, так что из раны на плече девушки вновь выступила кровь, окрасившая рубашку и плащ, и притянул к себе, надеясь защитить. Но уже в следующее мгновение легкий клинок Руни отразил удар короткого кривого меча, нацеленного прямо в горло Отца Дружин.
— Земля и люди! — крикнула она, стараясь отыскать в кровавом кипении боя зеленые плащи альвов. Братья были вместе, Рихвин и Велунд прикрывали Дирка, который пытался неверными трясущимися пальцами начертить в воздухе руны одного из заклятий безымянной волшебницы. И Отец Дружин мысленно похвалил альвов за находчивость. Стоило дать знак и другому противнику. Похоже, Безымянная не жалует хаоситов. А значит, может стать союзником. По крайней мере, на время. Хрофт силой мысли удержал над альвами небольшой защитный купол, бессильный против волшбы, но неплохо защищавший от стали, будь она острой или горячей. Может статься, развоплощенная скоро почувствует, что кто-то вновь пользуется украденными у нее заклятьями, и явится как раз вовремя, чтобы вмешаться в битву.
Единственным шансом для них в этом бессмысленном месиве, торжестве хаоса над порядком, было собраться вместе. И Отец Дружин видел, как пытаются прорубиться к нему Рунгерд и остальные. Девушка дралась как львица, и Хрофт с радостью заметил на ее лице выражение, которого раньше не видел. Она что-то вспомнила. Может быть, самую малость, а может — достаточно для того, чтобы понять, кем она была там, в Асгарде.
Но узнать этого Хрофт не мог. Крики раненых и лязг оружия и лат перекрывали даже его голос. Открывались все новые и новые порталы, и из них врывались в адскую мешанину тел и мечей конники, наступали рычащие, окутанные облаками пара и дыма, закованные в черную и зеленую броню механизмы, которые не сумела бы породить подкрепленная мастерством фантазия подгорных механиков. Над головами взмыла ввысь одинокая желтая звезда. Потом где-то в стороне — зеленая. Одна из машин, похожая издали на огромного древесного клопа, единственным выстрелом превратила в алое месиво несколько десятков человек. Надвигающийся бездушный монстр давил гигантским брюхом людей, но те, казалось, замечали махину лишь в самый последний момент, когда отвести смерть было уже нельзя. Следом за первой машиной из портала двинулась другая. Кто-то из воинов Руни, хорошо усвоивший недавние уроки битвы с прекрасным воинством светловолосых, бросил в портал вырванный вместе с пучком травы кусок дерна, и дверь в другой мир захлопнулась, оставив двух клопообразных монстров с рычанием и ревом ворочаться в адской человеческой свалке. Хрофт не умел видеть будущего и не знал, как защитить людей от чудовищных порождений грядущих войн. Могучая неповоротливая туша механизма ползла, прокладывая в людском море широкую кровавую колею. И тут в царившем вокруг невыразимом реве и грохоте послышался знакомый клич и ржание, которое Отец Дружин узнал бы всегда и всюду. В небе под самыми облаками плясал белоснежный восьминогий жеребец, а на его спине уже довольно сносно сидел мальчишка-летун. Он что-то кричал, размахивая руками. И Слейпнир, пускаясь почти вертикально в галоп навстречу хозяину, словно невзначай чуть подбросил незадачливого всадника, заставив парня обеими руками вцепиться в конскую шею. По ним откуда-то слева стрекотнуло чужое оружие, выплюнув в небо десяток свинцовых ос. Но стремительный как стрела сын Локи летел слишком высоко.
Если бы в этот момент Родитель Ратей пожелал подняться над толпой и охватить взглядом с высоты все поле битвы, он увидел бы, как в пестрое людское варево врезается с севера широкий коричневый клин. Как лихо взлетают секиры и боевые топоры. Это Балин привел на зов Отца Дружин своих гномов. Низкорослое и коренастое подгорное племя знало толк в драке. Неистово работая топорами, гномы добрались до боевых машин. Какая-то пара ударов обухом, и плюющая огнем трубка была погнута. Стальной клоп замолчал, продолжая слепо ворочаться, но гномы уже облепили его со всех сторон. Мощным ударом секиры рыжебородый силач проломил броню. Брызнула зеленая краска. Еще удар боевого топора. Лезвие проскользнуло под толстую железную шкуру машины. Гном выпустил из рук топорище и ухватился за острый край. Ему на помощь пришли еще двое товарищей. И вот уже заросшие по самые глаза бородами воины Балина вытаскивали из чрева бронированного клопа совсем молоденького парнишку в неказистом кожаном шлеме. Тот выхватил что-то из-за пояса. В грохоте боя выстрела никто не услышал, только один из гномов повалился навзничь и полетел вниз с брони. В следующее мгновение сверкнувшее в стремительном взмахе лезвие секиры рассекло паренька от плеча до середины груди. Он сполз обратно в темное нутро машины. Второй выпрыгнул и попытался нырнуть под брюхо стального клопа.
Но гномам уже не было до него дела. С десяток рослых воинов в рогатых шлемах бросились на них, ловко орудуя мечами и палицами. Отец Дружин с удивлением заметил, как из-под шлема вожака выскользнула толстая пшеничная коса. Скоро он увидел и лицо девушки. Он узнал свою недавнюю подругу. Дралась воительница так же безоглядно, как плясала с сестрами у костра или предавалась сладкой битве в напоенной травами степи. Ее меч рассек плечо молодчику в шапке, отороченной лисьим мехом, который уже прицелился штыком в грудь Рихвину. Альв ловким выпадом вогнал клинок под ребра противнику. А светловолосая воительница тем временем уже метнула кинжал, целясь в сердце Хрофта.
Ее глаза пылали такой злобой и ненавистью, что Отец Дружин понял — девушка не узнаёт его. Она что-то выкрикивала своим на родном языке, продолжая гнать товарищей и сестер в битву, что вставала перед ее мысленным взором. Все они, брошенные в кровавое варево мечей и огня, были зачарованы, опутаны тончайшим заклятьем. И каждый продолжал биться в своей, оставшейся в другом мире битве, видя вокруг собственных врагов.
Отец Дружин перехватил летящий в него кинжал. Острое лезвие оставило алый след в его ладони. Недавняя подруга уже занесла меч, чтобы броситься на Родителя Ратей, но что-то заставило ее обернуться и схватиться с двумя латниками в черненых нагрудниках, на которых скалились поднявшиеся на дыбы львы. Кровавый морок властвовал над всеми.
Люди дрались яростно и отважно. И будь это другой, честный бой в другом, навсегда утраченном мире, Отец Дружин обещал бы каждому из них место в Валхалле и щедрую трапезу из сехримнирова мяса.
Но Хрофт знал, что сейчас этим воинам он не в силах помочь. Как и всем тем, кто оказался орудием в руках хаоситов. Отец Дружин решил, что позволит судьбе и Демогоргону разобраться потом, кто из павших чего достоин. Золотой меч неистово обрушивался на головы несчастных. Почти все оставшиеся в живых воины Руни сбились в плотное кольцо, загородив собой чародеев в центре круга, что пытались укрыть своих магическим щитом. Но их старания были тщетны. Неведомый противник не желал дать им ни единого шанса. Видимая лишь магическим зрением стена заклятья пошла трещинами от мощного удара уже знакомого заклинания Расподобления. Серый сгусток Хаоса расцвел в самой ее средине, мгновенно протянув во все стороны по поверхности щита сизые лианы чуждой магии. Щит замерцал и начал таять, превращаясь — нет, не в ничто, но нечто, непостижимое для людей и даже магов. Он становился добычей Хаоса.
Хрофт сосредоточился на щите, пытаясь противостоять заклятью, но сгусток Хаоса, будто бы пожиравший магический заслон изнутри, казалось, питался его мощью. И Отец Дружин что есть силы оттолкнул от себя невидимые щупальца и попытался отыскать магическим видением след колдовства, а по нему — того, кто разбил щит. Но над людским морем не было заметно отголосков вмешательства. Только высоко в небе, нет, над небом, где-то в Межреальности — зарождалась страшная угроза.
Огненная стрела. Копье Мерлина. Видно, на стороне хаоситов теперь есть чародей, способный сравняться по силе и искусству с самим Верховным Магом Поколения. Теперь-то Старый Хрофт понял, для чего их сбили вместе. Маленький кружок последних воинов Рунгерд был сейчас слишком хорошей мишенью. Хрофт хотел крикнуть магам, чтобы помогали ему выстроить новый щит, не по периметру, а сверху, над их головами, но не мог. Страшный гул пронизал его насквозь, парализуя все тело. Золотой меч выпал из руки Владыки Асгарда. Он видел перед собой лишь летящее прямо ему в лицо нестерпимо сияющее магическое жало. И знал, что не может ничего сделать. Не может остановить смертоносное копье Мерлина. Он чувствовал, как заклятье Хаоса опутывает его ноги, поднимается вверх по голеням, разрывая его нынешнюю оболочку и стараясь заставить душу бога броситься прочь на поиски нового, более совершенного и выносливого тела. Он слышал, как от прикосновения пепельно-серого сгустка заклятья вскрикнула Руни. Перед ним было два пути: бежать, пустив в ход Меч Брана и забрав с собой Рунгерд, или погибнуть, расстаться с силой, жизнью, памятью.
«Земля и люди!» Если бы мог, он выкрикнул бы это в лицо поставившим его перед выбором. Он всегда был богом людей. И никогда Великий Один не бросал в битве тех, кто доверил ему свою жизнь. Он готов был принять на себя всю мощь копья. Единственное, что заставляло его задыхаться от бессильной ярости, — Рунгерд. Он не смог ее уберечь.
Хрофт видел, как разрывает слои пространства нацеленное на него колдовское острие. И вдруг позабыл все, чему учил его Хедин, чему он учился сам в этом новом для себя мире, когда остался одиноким и слабым после битвы с Молодыми Богами. Он вспомнил Асгард. События тех дней, счастливые и тягостные, разом вспыхнули перед внутренним взором. И в единственное мгновение страшного прозрения он увидел смерть Рунгерд. Как магический огонь пожирает ее хрупкое тело. Видение тотчас исчезло, остался звенящий в ушах полный страдания крик. Крик, разрывавший Древнему Богу сердце.
Отец Дружин хотел лишь защитить девушку. Даже если для этого придется изгнать из Хьёрварда саму магию.
Крамольная мысль пришла внезапно, подобно яркой вспышке. Безумная, поистине отчаянная идея. И с губ слетели давно забытые, много эонов назад похороненные в самых дальних углах памяти слова Древнего заклятья. Наверное, даже Хедин не знал о том, что это возможно: лишить магии Хьёрвард. Лишь Спаситель мог закрывать и открывать миры, даруя колдовскую силу и отнимая ее. Но эоны назад, так давно, что даже Владыка Асгарда с трудом припоминал эти времена, Творец Всего Сущего оставил асам это заклинание, древнее как само Упорядоченное, сплетенное так искусно и сложно, что никто, кроме самого Создателя, не мог с ним совладать. Видимо, Создатель и сам любил иногда испытать на прочность Закон Равновесия. Он отдал заклинание асам. Но гордость не позволила никому из Древних Богов пустить в ход это страшное оружие.
Асы получили великий дар. И потерпели величайшее из поражений. Тогда, в страшной Боргильдовой битве заклинание Создателя могло бы остановить победоносное наступление Молодых Богов. Лишить магической силы обе стороны, выпить магию из обоих противников и окружавшего их мира. Однако тогда ни самому Одину, ни кому-то из асов и не могло прийти в голову, что мир может существовать без силы. Магия делала их почти всемогущими. Никто не отказывается от могущества своей собственной волей. Но, оказавшись в теле смертного, каждый из них, верно, думал бы иначе.
Отец Дружин не сумел бы сказать, что заставило его вновь оживить давно мертвые, забытые слова. Он не был уверен даже, что заклятье подействует. Создатель — большой насмешник, когда дело касалось богов, — отдал Древним заклинание разъятым на части. Большую — Одину. Понемногу остальным. Говорили, что, уступив красоте и мудрости одного из асов, Создатель решился отдать ему все заклятье. Но, если это и было правдой, жители Асгарда умели хранить тайны. И тот, кто получил от Создателя этот дар, не выдал себя даже в битве на Боргильдовом поле.
Владыка Асгарда так и не узнал заклятья целиком. У него был всего лишь обрывок, только часть. И неизвестно, обретет ли силу это незавершенное заклинание или лишь укрепит тех, кого он до сих пор считает друзьями, в мысли, что Старый Хрофт стал предателем.
А если сработает? Каково будет оказаться в самом центре этой волшбы? Стоит ли девчонка Рунгерд того, чтобы для спасения ее жизни отказаться от своего вновь обретенного могущества? Не так, как это было после победы Молодых Богов, что в насмешку и назидание оставили поверженному Родителю Ратей малую толику прежней силы. На этот раз не останется ничего, кроме верного меча и выносливости собственного тела. Смертного тела, из которого по капле истечет магия. Будет ли это больно? Сумеет ли он выжить?
Хрофт не думал об этом. Все робкие попытки разума отогнать наваждение разбивались об одну-единственную мысль, пульсировавшую, казалось, во всем существе Отца Дружин: «Я не могу потерять ее вновь». Отпустить, ввергнуть в новые муки не богиню — женщину, которая принесла ему весть о прощении. Женщину, что встала между ним, Старым Хрофтом, и агонией векового одиночества?
Словно сам собой воскресал в памяти сложный рунический узор древнего колдовства, выступал отчетливее и ярче. Оборванный на полуслове, незавершенный узел рун. И, чувствуя, что мертвое в своей незаконченности заклятье не желает оживать, Владыка Асгарда выплеснул в него все свои силы, без остатка. Вложил в него всю свою мощь и оттолкнул, заставляя взмыть в небо над головами сражающихся. Повиснуть между ним и магическим копьем. Неподвижный цветок замер в ожидании. Для такой волшбы нужна была большая жертва. И Хрофт уже знал, какой она будет. Почти обездвиженный силком чужого колдовства, он едва мог пошевелить рукой, но нащупал в сумке Свечу. Отломил непослушными пальцами треть Свечи и швырнул раздавленный кусочек воска в оскаленную хрустальными иглами жадную пасть Древнего заклятья. Яркая вспышка возвестила о том, что жертва принята.
— Слышишь меня, Творец Всего Сущего? — крикнул он так, что голос Древнего Бога нарушил пределы Хьёрварда и гулким колоколом отразился в Межреальности. — Я, Один, последний из асов, прошу тебя, дай мне ее спасти.
Невидимый смертным клубок заклятья развернулся в воздухе диковинным цветком, каждый хрустальный лепесток которого отразил в своих гранях тысячи тысяч миров, порой неведомых даже Владыке Асгарда. Огромный, десятифутовый алмазный лотос расцвел над полем битвы. Он продолжал раскрываться, с каждой минутой наполняясь багровым сиянием, словно вся кровь, пролитая в этой бессмысленной бойне, питала его, заставляя расправлять лепестки и подниматься все выше.
Раздробив на миллиарды искр зыбкий колдовской щит, что попытались возвести маги, Огненное Копье ударило в самую сердцевину цветка.
Отец Дружин почувствовал, как заклинание Хаоса, терзавшее его тело, рассеялось. С уловимым где-то на самом пределе слуха стеклянным звоном осыпались нити заклятий, опутавших все вокруг.
Хрустальный цветок взорвался над его головой нестерпимым молочным светом, окатил разномастную армию ледяной волной. Воины остановились, в недоумении озираясь, словно впервые видели тех, с кем еще недавно сражались так дико и отчаянно.

Глава 3

Волшебница в ярости попыталась ударить рукой по перилам, но прозрачная ладонь прошла сквозь мрамор. Она надеялась еще раз переговорить с Хагеном, но что-то не пускало ее внутрь Хединсейского замка. Видимо, сегодня туда наведался Хедин.
Как просто было бы встретиться с ним лицом к лицу и потребовать вмешаться. Но в том и состояло ее проклятье — Новый Бог оказался недостижим. Едва лишь он появлялся где-то поблизости, как волшебница чувствовала: ее сотканное из тумана тело начинает таять. И страшное небытие распахивает где-то рядом свои холодные объятия. Поэтому приходилось растолковывать все Хагену. А кто ведает, как он передает ее слова своему Учителю.
Волшебница не настолько верила в смертных, как Хедин, не настолько доверяла им. Девчонка ускользнула из-под самого ее носа. И виной этому был Отец Дружин. Старый Хрофт все-таки воспользовался Разрубленным мечом, и очень скоро Безымянная потеряла след. Она в ярости проклинала излишнюю щедрость Хедина к своим жрецам. Как ни кичился своей предусмотрительностью и осторожностью Познавший Тьму, а не сумел предугадать, что его друг и соратник, старик Хрофт, вновь став Одином, может обратить вернувшуюся силу против Новых Богов.
Волшебница досадовала на себя. Захваченная бессильной яростью, она позволила зофарам разгромить лесной лагерь. Но это не принесло облегчения. А теперь не знающая стыда Девчонка снова посмела пустить в ход ее заклятья.
Безымянная вслушалась в эфир, пытаясь понять, откуда донесся до нее отзвук ее собственных заклинаний, украденных старым лекарем. И едва не вскрикнула от досады, едва догадалась, что Отец Дружин и его новая соратница вернулись туда, на прежнее место, в разрушенный лагерь.
Легкий, сотканный из тумана плащ одним движением превратился в широкие серые крылья. Волшебница понеслась стремительной тенью над блистающим Срединным морем, бирюзовыми лентами рек и благословенными рощами Хранимого королевства, над горной цепью, ограждающей от приходящих с моря ветров прекрасную страну альвов. Она стремилась на зов мести, собирая силы для смертоносного удара.
Волшебница знала себе цену. Она была уверена, что на этот раз от маленькой смертной воровки не останется ничего. Даже костей. Даже имени. Потому что после того, что она сделает с лживой тварью, другие побоятся вспоминать о том, что когда-то на берегу реки в Дубравах жила какая-то Девчонка.
Выдавая свое присутствие едва заметным шевелением воздуха, развоплощенная распростерла руки, ловя поток теплого ветра. Ветра Хранимого королевства, напоенного ароматами цветущих вишен. Давящая боль в сердце — точнее, призрак боли, потому что сердце она утратила вместе с привычной смертной оболочкой, — заставила ее рывком рвануться вверх, к солнцу. Чтоб избавиться от вишневого ветра и мучительных воспоминаний. Она убьет Девчонку, и никому больше не придет в голову вбивать клин между богами.
Но ярость тотчас уступила место тревоге, как только волшебница поняла, что маги Девчонки неспроста пустили в ход одно из самых сильных украденных заклятий. На поляне и в перелесках кипела битва. Пестрая и бессмысленная, словно воплощение самого Хаоса. Сотни воинов рвали друг другу глотки, как стая взбесившихся собак. Там были несколько альвов, пара сотен гномов, но большую часть составляли люди. Лишенная тела не могла понять, кому понадобилось собрать в одном месте столько смертных. И еще большим стало ее удивление, когда она разглядела в толпе пешего, покрытого человеческой кровью Отца Дружин, волшбой и мечом пытающегося укрыть горстку воинов в зеленых плащах — сторонников Девчонки. И вдруг Владыка Асгарда поднял голову и замер так, даже не пытаясь заслониться от нацеленных в него клинков, копий, штыков. Обычное зрение не могло дать ей ответ, но магическим взором она тотчас увидела причину такого странного поведения Отца Дружин. Сизое марево знакомого колдовства облепило ноги Хрофта и стоящей рядом с ним девушки. Древний Бог боролся изо всех сил, не позволяя серому спруту рассеять собственное тело и тело смертной, но оно было слишком сильно. Расподобляющее заклятье Хаоса. Волшебница тотчас узнала давнего противника по рисунку заклинания. И едва не вскрикнула, поняв, что целью хаоситов было не связать бога, а расправиться с ним. Магическим зрением она ясно видела его — копье, несущееся прямо в центр кружка бунтарей. И вся ее злость и ненависть тотчас улетучились. Хрофт сделал достаточно, чтобы заслужить наказание. Но не будь его, Хедин едва ли остался бы жив, едва ли стал бы одним из Новых Богов. Он, Старый Хрофт, приходил на помощь, когда требовалось. Он не был одним из них, Магов Поколения, всегда — часть другого мира, ушедшего, утраченного. Но старик всегда был на стороне Упорядоченного.
Волшебница торопливо всплеснула руками, отряхивая клочки тумана с призрачных пальцев, и сложила руки в нужном жесте. Между ее ладонями зародился и начал расти крошечный ледяной диск. Она повела руками, заставляя диск шириться и раскручиваться, так что очень скоро он превратился в широкий искристый щит, сотканный изо льда. И в соприкосновении с этим льдом сам воздух, казалось, застывает, останавливается движение частиц, затихает ветер.
Вращение диска в руках развоплощенной становилось все быстрее, пока не стало незаметным глазу. Волшебница глубоко вздохнула, готовясь оттолкнуть его от себя, послав в небо, навстречу копью, но ледяной щит в одно мгновение рассыпался. Зазвенели и растаяли осколки.
И ошеломленная волшебница почувствовала, как странная волна прошла по ее сотканному из тумана телу. Кто-то внизу творил древнюю, страшную, неведомую волшбу. И казалось, сама сущность мира вздрагивает, словно кто-то собирает в руку невидимые нити, каждая из которых проницает все живое и неживое в Хьёрварде. И нити эти тянулись к сгустку хрустальной силы, что повис, невидимый для остальных, перед лицом Хрофта.
— Предатель! — взвизгнула волшебница, устремляясь с небес вниз. Даже тех осколков памяти, что сохранились, когда она лишилась тела, хватило, чтобы понять: то, что начал Хрофт, необходимо остановить. Остановить тотчас, пока не случилось непоправимое.
Она неслась вперед, выставив перед собой руки, в которых зарождался огненный шар. Если она успеет ворваться под плохонький щит, что наспех соорудили над горсткой своих альвские колдуны, то пламя угодит в грудь Отцу Дружин до того, как он доплетет свое заклятье.
Но шар огня, пущенный волшебницей, не достиг цели. Он расплющился, расплескав брызги пламени, о невидимую преграду. Не ту, что создали альвы. Остатки пламенного шара резко бросились навстречу волшебнице, которая не успела замедлить полет, и прозрачная стена ударила ее, отбросив. Невидимый купол продолжал расти, сплетаясь из тех нитей, что составляли еще мгновение назад сущность всего в Хьёрварде. Магия, высвободившись из всего, что содержало хоть малую ее толику, собралась и вспучилась над полем огромным прозрачным куполом. И этот купол продолжал расти, захватывая все новые и новые земли. И волшебница почувствовала, как купол жадно потянулся к ней, желая сделать и ее своей частью. Забрать у нее силу. Последнее, что отделяло развоплощенную от небытия. Ее магия была сейчас ее телом, и волшебнице не оставалось ничего другого, как броситься прочь, проклиная Древнего Бога и надеясь, что собственное колдовство убьет его.

Глава 4

— Познавший Тьму, — с неприкрытой тревогой мысленно позвал Читающий. Но Хедин уже и сам почувствовал, что сейчас, в данный момент, в Хьёрварде творится что-то дурное, не столько страшное, сколько неправильное, противное самому Закону Равновесия.
— Покажи мне заклятье, — приказал Хедин, и Читающий обрушил на него вал видений, чтобы позволить Новому Богу самому увидеть, какие магические потоки смешались над Восточным Хьёрвардом. Хедин узнавал уже знакомые ему заклятья хаоситов, защитные и боевые заклинания альвских чародеев и магов, видел след знакомого волшебства, которого не могло быть там, над полем. Читающий уже давно передал ему и суть самих заклинаний, и имена творивших. Но не это занимало его сейчас больше всего. Он не ожидал, что вокруг этой смертной и Отца Дружин сойдутся в битве такие силы, однако полагал, что Старый Хрофт достаточно умен и хитер, чтобы расплести клубок интриг и отвести угрозу. И потому самым тяжелым и неожиданным ударом для Хедина стало то, что теперь источником наибольшей угрозы стал сам Владыка Асгарда.
— Повтори, — не поверил он прозвучавшим в голове словам Читающего, — кто плетет?
— Старый Хрофт, — ответил Читающий и тотчас, зашипев от досады на свою ошибку, поправился: — Великий Один, Владыка Асгарда.
Его друг и отчасти наставник заставлял ожить сейчас, в этот самый момент, Древнее заклятье, в переплетении рун которого чувствовалась рука более сильная, чем рука Великого Аса. Это было творение Создателя. Дар, о котором Хрофт никогда не говорил ни Хедину, ни Хагену, ни кому-то еще.
И сейчас тот, кого он долгое время считал другом и союзником, сплетал на его глазах заклинание, назначения которого Хедин не знал. Пожалуй, впервые Познавший Тьму не мог решить, что делать. Как помешать. Все, что можно пустить в ход в такой ситуации, требовало подготовки, времени, которого не было. Хедин лихорадочно следил за чередой рун, проплывавших перед его мысленным взором. Уже не слушая слов Читающего, а лишь пытаясь найти выход. И понять, что это за заклятье.
— Дальше, дальше! — его мысль, словно невидимый бич, хлестнула Читающего. — Раздели мне его, я попытаюсь распутать. Я должен знать, что делает Хрофт.
Хедин нетерпеливо прошелся по комнате, глядя перед собой невидящим взором, полностью поглощенный тем, что передавал ему Читающий.
— Дальше!
Он почти нащупал, почти уловил смысл заклятья.
— Больше ничего, — бесцветным от страха голосом передал Читающий. — Нити оборваны. Мой взор уже не может достигнуть тех пределов.
Хедин в раздражении выругался, чувствуя, как горечь пополам с яростью наполняют его, заставляют сжимать кулаки и челюсти. Он был зол, как может быть зол лишь человек, преданный другом. Но Хедин никогда не был человеком. Он усилием воли заглушил боль предательства. Чувства могли стать лишь помехой, источником ошибки, которую Новый Бог не мог себе позволить. Хрофт создал магический нарыв на теле Хьёрварда, да что там — всего Упорядоченного. И с этим стоило разобраться немедля.
Он взял со стола эритовый обруч. Ракот и Хаген отозвались почти одновременно. За спиной Повелителя Тьмы пылал полуразрушенный город, хединсейский тан обсуждал что-то с несколькими воинами в другой части своего замка, где гостил Хедин, но посылать за ним Хедин не стал. Обруч был надежнее. Едва услышав зов, Хаген отозвался. Хедин обошелся парой слов. Но от этих слов лицо Хагена стало серым и суровым. Ракот лишь надменно поднял черные широкие брови и скривил уголок рта. Он оседлал своего пернатого монстра и попросил минуту или две — добраться до Хединсея.

— Я никогда не доверял этому старику, — бросил Ракот, едва войдя в двери.
Он вновь был в излюбленном воплощении — в теле облаченного в черные латы синеглазого варвара с непокорной гривой цвета воронова крыла. Алый плащ развевался за его спиной, словно ловил незримый ветер. Повелитель Тьмы, казалось, заполнил собой все пространство комнаты. И Хаген, одетый в простую коричневую кожаную куртку, выглядел рядом с ним едва ли не мальчишкой. Тан невольно посторонился, позволяя Новому Богу занять место в самом центре комнаты. Ракот в раздраженном нетерпении сжимал кулаки, словно размалывая что-то сильными пальцами.
— Твой друг Хрофт всегда был слишком простоват и прям, — рубанул он, не особенно выбирая слова.
Хедин поморщился: в этом весь Ракот. Повелитель Тьмы не утруждал себя дипломатией и даже элементарным тактом. Ему больше по душе проявления физической силы. Ракот грохнул кулаком в стену:
— Ты, Хедин, знаешь его дольше меня. И не сумел распознать предателя?
Хедин и сам страшно досадовал на себя за это. Он настолько привык к Старому Хрофту, что не счел нужным присматривать за ним после падения Молодых Богов. Он знал Хрофта, но недооценил Одина. И, как оказалось, напрасно. Истинный Владыка Асгарда пробудился, когда Хедин не ждал этого. И результатом стал закрытый Восточный Хьёрвард.
Чудом безмагический купол остановился на границе Хранимого королевства, не дойдя до Хединсея. Видимо, заклятье, которое пустил в ход Хрофт, подействовало не в полную силу. Но огромные пространства оказались закрыты для магии. И Хедин даже не мог проникнуть туда, чтобы встретиться с Отцом Дружин и потребовать ответа за совершенное.
— Я беседовал с ним, — не в силах вытерпеть подавленное молчание Учителя, заговорил Хаген. — Когда он уже был с Девчонкой и ее отрядом, — пояснил он, видя грозный и недоуменный взор Ракота. — Хрофт заверил меня, что не станет делать ничего, что могло бы повредить вам. И я даю руку на отсечение, что он был искренен. Он сумел провести меня…
Хедин понял, что его ученика, хоть тот и держался с невозмутимым достоинством, душила ярость.
— По-моему, решается все проще простого, — гневно бросил Ракот, в нетерпении прохаживаясь по комнате. Сила, переполнявшая его, не давала Повелителю Тьмы оставаться на месте даже на секунду. — Я войду под этот купол со своим войском, и от смехотворной армии Старика не останется и следа. Едва ли после того, что он сделал, Хрофт сохранил достаточно сил, чтобы оказать сопротивление мне. А эта ваша Девчонка — всего лишь смертная. Она не будет помехой.
Ракот всегда полагал, что силой можно решить любые проблемы. Но Хедин не разделял его мнения.
— Мы не знаем мощи этого волшебства. По счастью, волшба Хрофта охватила лишь часть Восточного Хьёрварда и не добралась сюда. Но уверен ли ты, что можешь сказать, что там, под куполом? Ни Читающий, ни я сам не сумели пробиться через него, чтобы увидеть, что происходит внутри закрытой сферы.
— Так вот придем и увидим, — воскликнул Ракот, раздраженный вечным стремлением друга к осторожности. — Едва ли этот купол способен убить Повелителя Тьмы. Мне не составит труда привести сюда старика. И тебе, Хедин, останется только заставить его… прибрать за собой и восстановить Равновесие.
— Хрофт закрыл часть этого мира, Ракот, — стараясь не повышать голоса, проговорил Хедин. — Там, под куполом, не просто нет магии. Все, что несет магию в себе, либо теряет силу, либо погибает. И я не могу сказать, что там станет с тобой, со мной или с твоей чудовищной армией, которую ты создал, позволь напомнить, одной лишь магией. Ты готов войти под купол с сотней тысяч сотворенных тобою колдовских созданий и остаться один перед лицом врага? Врага тем более опасного, что долгое время мы считали его другом и соратником.
— Вот мой единственный соратник! — Ракот обнажил Черный меч и взмахнул им перед собой, с наслаждением вслушиваясь в пение стали. Он всегда любил эффектные жесты. — И можешь не сомневаться, даже войди я туда один, ни твой Древний, ни кто-то из его новых союзников не сумеет противостоять мне.
Хедин привык к подобным речам. В другой ситуации он, не задумываясь, позволил бы Ракоту потешить себя и броситься в бой, не разбирая пути. Ведь в опасности был не мир, а небольшая его часть. Старый Хрофт… нет, Один создал не угрозу Равновесию, а всего лишь болезненный нарыв на теле мира, одного из множества вверенных Новым Богам миров. И этот нарыв можно было бы легко удалить черным лезвием Ракота. Если бы Хедин не знал, что за всем стоит Хрофт. Какая-то часть Познавшего Тьму все еще сопротивлялась мысли, что Отец Дружин мог предать их дружбу. Возможно, совершенное Великим Асом — не предательство, не удар в спину, а необходимая мера предотвращения большей беды. Возможно, Старый Хрофт угодил в какую-то жуткую ловушку, и только им, Новым Богам, его друзьям и прежним соратникам, под силу освободить его из силков чужих интриг.
Как желал Хедин оказаться сейчас лицом к лицу с Владыкой Асгарда, спросить его напрямую, что за кашу тот заварил со своей смертной. И, главное, как вернуть все на круги своя. Заклятье, с помощью которого Отец Дружин закрыл куполом несколько сотен миль хьёрвардской земли, больше всего беспокоило Хедина. Несмотря на то что Древнее волшебство не распространилось на весь Хьёрвард, не закрыло мир целиком, любой из врагов Новых Богов многое отдал бы за то, чтобы получить это заклинание. В умелых руках оно станет страшным оружием. Шутка ли, запереть в безмагической ловушке Новых Богов. Особенно его, Хедина. Ракот надеялся не столько на волшбу, сколько на свой Черный меч. Силой Познавшего Тьму всегда были ум и магия. Хедин невольно содрогнулся, представив, что останется ему, очутись Новый Бог под Хрофтовым куполом. Он привык проницать магическим зрением миры, опираться на заклятье Слуха, ловя мельчайшие изменения в Межреальности. Он привык к монотонному голосу Читающего в своей голове. И не мог представить, что заставило Хрофта, того Старого Хрофта, что долгие тысячелетия жил лишь желанием вернуть свою прежнюю силу, отказаться от вновь обретенного могущества, изгнав из мира составлявшее самую его суть.
Он даже не знал, жив ли еще Отец Дружин, или собственное заклятье убило его, выпив божественную силу. И убьет любого, в чьей крови течет магия.
— Ты не должен идти туда, Ракот, — остановил он друга, который уже нетерпеливо вложил меч в ножны и направился к двери. — Пока… не должен. Я видел следы волшбы брандейских чародеев до того, как вырос купол. И я почти уверен, они заставили Хрофта пустить в ход Древнее заклятье. Не знаю, пытался ли он защититься от них или сыграл на руку Хаосу, но не хочу, чтобы ты попался в ловушку, в которой сгинул Старый Хрофт.
Хедин жестом остановил Ракота, с губ которого уже готовы были сорваться слова протеста.
— Там, под куполом, теперь мир смертных, — продолжил он, положив руку на предплечье друга, защищенное воронеными наручами. Ракот сбросил его руку, в его синих глазах полыхало гневное пламя. — Все, кто так или иначе несет в себе магию, обречены там на страдание и смерть. И поэтому выход только один…
— Под купол пойду я. — Хаген редко позволял себе перебивать Учителя, казалось, он лишь продолжил его мысль. Голос тана прозвучал тихо и твердо. Он видел, как на его глазах сбывается предсказанное бесплотной волшебницей: между Богами Равновесия уже загоралась ссора. И Хаген принял решение. — Если там мир смертных, то кому, как не мне, смертному, проще всего войти туда. Отряд Девчонки невелик. Я возьму с собой свою лучшую тысячу, и мы выведем Хрофта из-под купола, пожелает он того или нет. Здесь, на Хединсее, вы сумеете узнать у него все, что нужно.
Хедин печально посмотрел на своего бывшего ученика. Даже его, Истинного Мага, а ныне — Нового Бога Упорядоченного, задело совершенное Хрофтом. Хаген был человеком, и человеческое в нем не могли заглушить ни годы тренировок, ни долгие часы магических упражнений, ни тысячи битв. Он тяжело переживал предательство друга. Он верил Хрофту, он бился с ним бок о бок и теперь был зол на собственную доверчивость. Злость всегда питала Хагена. Даже когда он был еще ребенком, преодолевать собственный предел, подниматься все выше, одерживая победу за победой — над собой и обстоятельствами, — ему помогала злость. И Хедин надеялся, что и на этот раз его последний ученик покажет себя.
— Пойдет Хаген, — бросил он. И Ракот надменно поднял бровь и пожал плечами, признавая право принятия решений за Хедином.

Глава 5

Купол рос, захватывая все большее пространство. Хрустальный цветок лопнул над головой Хрофта, и ему показалось на мгновение, что миллиарды острых осколков впились в его тело, прошили мышцы, кости, связки. Он едва удержался на ногах и сквозь багровую пелену перед глазами увидел, как падает на колени один из магов. Казалось, страшная сила, неведомая и невидимая, сломала чародея пополам, выгнув его хребет, как эльфийский лук. Его спутник тоже жестоко страдал. Молодой маг согнулся, обхватив руками живот, и кровавая пена выступила на его губах. Однако он не собирался сдаваться боли и попытался дотянуться до старшего товарища.
Хрофт видел, как скорчился, цепляясь за чье-то копейное древко, Велунд. Дирк катался по земле, вырывая пальцами куски дерна. Сознание, парализованное болью, заволакивало тьмой, но Хрофт не позволял себе упасть. Еще звенели клинки, но большая часть сражающихся, внезапно освободившись от пут заклятья, ошеломленно озиралась по сторонам, не понимая, как привычный им мир сменился в одно мгновение другим, чужим и неведомым.
Рунгерд вскрикнула, бросила изумленный и испуганный взгляд на Отца Дружин, но тот не мог ответить ей на невысказанный вопрос. Хрипло застонал, опускаясь на землю, Велунд. И Рунгерд бросилась к нему, подхватила, уложила на траву.
Хрофт не видел, что было дальше. Мир померк перед его глазами, рассыпался тысячами черных и серых мух, но он продолжал стоять. Покачнулся, и чья-то рука поддержала его. Горячая, сильная рука.
— Я здесь, Великий Один, — прошептал рядом женский голос. Хрофт уцепился за тепло этой руки, всеми силами стараясь напитать им свое пустеющее, как разбитый сосуд, тело. И душный полог беспамятства, уже почти накрывший его с головой, начал редеть и таять. Владыка Асгарда убрал со своего плеча удержавшую его руку. Светлокосая воительница понимающе склонила голову и отошла.
И Хрофт осознал, что изменилось вокруг за эти несколько мгновений. Чудовищный гвалт боя сменился тишиной. Такой полной, что стало слышно, как звенит высоко в небе равнодушный жаворонок. Сотни воинов, настороженные, напряженные, выставив перед собой кинжалы, мечи, приготовившись стрелять в первого, кто двинется на них, люди, вырванные волей слуг Хаоса из своих миров и своих битв, ждали, чтобы нашелся хоть кто-то, кто объяснит им, что случилось.
Хрофт поднял вверх раскрытую ладонь, призывая всех слушать. И тотчас неловко опустил руку. Тысяча глаз обратились на него. Люди ждали. И Хрофт понял, что должен сказать хоть что-то. Должен прекратить эту бойню, успокоить людей, заставить их сложить оружие. И не находил слов.
Минута показалась вечностью. И тут справа, там, где замер развороченный гномами железный клоп, послышались грохочущие шаги. Подкованные сапоги ступали по железу.
— Слушайте! — разнесся над головами замерших в ожидании воинов высокий и звонкий девичий голос. — Вы, славные воины многих эпох и многих миров! Вы сражались храбро. Поэтому вы оказались здесь. Путь этот открыт лишь самым отважным. Увы, по нему нет возврата. Все, что было дорого вам раньше, осталось там, откуда вы пришли: ваши прошлые жизни, ваши семьи, то, за что вы готовы были отдать жизни, — все это ушло. Вам больше не вернуться в свои дома, не обнять жен и детей. Но за то, что вы бились отважно и отчаянно, вам дарована не смерть, а новая жизнь. Новая судьба. Стать воинами бога. Великий Один, Владыка Асгарда, даровал вам право стать частью его армии.
Руни, сверкая глазами, указала рукой на Хрофта. Он был ошеломлен тем, как вдохновенно и самозабвенно она лгала толпе настороженных, напуганных, потерянных людей, готовых от любого неверного слова броситься друг на друга, как бросались совсем недавно. Отцу Дружин не оставалось ничего другого, как вновь поднять руку в приветственном жесте. Подошедший Рихвин едва заметно подтолкнул его к развороченной машине, на броне которой, тоненькая как свеча, пламенно говорила Руни.
— Вы никому и ничего не должны. В этом право смертных. Но сейчас вы стоите в начале пути, который приведет к бессмертию. Вы вольны уйти и искать себе место в этом мире, жить в нем, зная, что прежней своей жизни вы уже не в силах вернуть. Или вы можете присоединиться к воинству Древнего Бога, Великого Одина. Подойти к престолу Новых Богов и попросить их возвратить вас в ваши миры, в ваши дома, к вашим семьям. И он, — Руни вновь указала на сурово хмурящегося Хрофта, — единственный, кто приведет вас к Новым Богам. Потому что он — бог. Я — Рунгерд, дочь мечника Торварда, по прозвищу Девчонка. И эти люди в зеленых плащах — мои воины. И я говорю сейчас всем вам, и тем, кто назвал меня своей госпожой, вверил свои жизни и отдал свои мечи, и тем, кто видит меня впервые. Я присягаю на верность моему богу.
Рунгерд ловко и легко спрыгнула с брони, широким размашистым шагом подошла к Хрофту и торжественно преклонила колено, положив к ногам Отца Дружин свой меч, и, чуть помедлив, вынула из-за голенища уже виденный однажды Хрофтом нож — нож, что больше десяти лет назад Отец Дружин передал через хединсейского тана Брану Сухая Рука.
— Родитель Ратей, Великий Один, мудрейший из асов, прими мой меч и мою верность.
Девушка опустила голову, покорно ожидая решения своей участи. Она не допустила ни одной ноты фальши. Ее устами словно говорил неугомонный Локи. Только он среди асов умел лгать так, что небо и земля не смели усомниться в правдивости его слов. Отец Дружин положил руку на плечо девушке и громко, так, чтобы слышало как можно больше народа, произнес:
— Я принимаю твою клятву, Рунгерд, дочь Торварда.
— Я — Ландхильд из Йорна-на-Кее, воительница из народа ангхов. Прими и мой меч, Родитель Ратей, и мою верность.
Рунгерд еще не успела подняться с колен, когда высокая и статная дева с длинной пшеничной косой, держа на левой руке рогатый шлем, преклонила колени перед Хрофтом. И по огоньку, что вспыхнул в глазах воительницы, когда она бросила горячий взгляд на Отца Дружин, нетрудно было понять, что красавица ангханка не в первый раз встречает на своем пути Великого Одина.
— Я принимаю и твою клятву, Ландхильд из Йорна-на-Кее, — проговорил Хрофт, про себя повторив пару раз имя девушки в надежде, что на этот раз сумеет запомнить его.
Руни бросила на Хрофта испепеляющий взгляд и позволила себе едва заметную, полную яда улыбку.

Воины Рунгерд и Ландхильд начали складывать оружие к ногам бога, принося клятвы. Двинулись к Отцу Дружин хмурые, в покрытых брызгами чужой крови кольчугах, гномы Балина. И, Рунгерд не просчиталась, следом за ними начали подтягиваться остальные.
Сам повелитель подгорного народа подошел последним, когда Хрофт принял клятвы двух сотен его воинов. Бросил быстрый взгляд на стоявшую рядом с Родителем Ратей девушку, и глубоко посаженные темные глаза гнома блеснули такой злобой, что стало ясно — Владыка Кольчужной горы узнал похитительницу Свечи. Он вопрошающе посмотрел на Одина, и тот едва заметно кивнул, подтверждая: она не враг. Балин склонился, опустив искусно выкованный, украшенный крупными самоцветами боевой топор. И Хрофт принял и его клятву.
Несколько десятков воинов, так и не решившись, поддаться ли общему настроению, стояли в стороне. И Рунгерд, оставив Хрофта, подошла к ним. Велунд, все еще бледный от пережитой боли, пошатываясь, пошел за ней, надеясь остановить. Девушка улыбнулась ему. И полукровка отстал, позволяя девушке действовать, как считает нужным.
— Вас никто не принуждает дать клятву, — спокойно сказала она, не совсем уверенная, что воины поймут ее. Но они поняли. Видимо, Древнее заклятье, ровесник миров, не просто отбирало магию. Оно давало кое-что взамен. Дедушка часто рассказывал Рунгерд сказку о творении Упорядоченного. И повторял, что, когда Вселенная была совсем юной, все населяющие ее твари говорили на одном общем языке и понимали друг друга. И Древнее заклятье Хрофта помнило те времена, оно вернуло людям общий язык, понятный всем. Девушка была почти уверена, что многие воины дадут клятвы Хрофту, даже не поняв смысла ее слов, — повинуясь инстинкту следования за вожаком. Но оказалось, новый мир приготовил для нее много неожиданностей. Когда Велунд сказал, что не чувствует силы, Руни испугалась. Она привыкла, что волшба и меч Велунда были ее единственной верной защитой. Понимание пришло минутой позже. Понимание того, что теперь, куда хватало ее взора, лежал мир без колдовства. Мир, где не выползет из-под земли или из морской пучины созданная сильным магом чудовищная тварь, которую не остановить ни клинком, ни стрелой. Небеса не заполнятся гарпиями и призраками. Не станет пожирать ее людей сизое облако заклятья Развоплощения. Не свяжет движений заклинание Сна. Мир, где мертвецы лежат в земле и каждый, кто пожелает отнять у другого жизнь, должен приблизиться и взглянуть в глаза своей жертве. Это был мир смертных. И теперь под незримым куполом оставались лишь земля и люди.
— Вы можете уйти, — проговорила она, не пытаясь подойти ближе, потому что многие из оставшихся в стороне не торопились опустить оружие. — Недалеко есть несколько деревень. Там вы, скорее всего, найдете кров и пищу. Сильные и отважные мужчины нужны везде. Но помните, что этот мир не похож на тот, где вы жили раньше. Здесь есть чудовища. За границей этой земли, где заканчивается царство того, о ком я говорила вам, властвуют силы, о которых вы раньше не знали. Идите. И если захотите вернуться, Великий Один примет вас.
— Он — Один? — переспросил недоверчиво невысокий, едва ли не гномьего роста боец в короткой зеленой куртке, штанах с многочисленными карманами и высоких черных сапогах с несколькими пряжками — оставшийся в живых один из троих всадников уцелевшего железного клопа. Он потерял свой странный кожаный шлем. На выбритой голове и на лбу блестели крупные капли пота. Он едва держался на ногах, но не опускал руки с зажатым в ней коротким кинжалом. — Он — тот самый Один, Верховный Бог, Властитель Асгарда? Тот, кто забирает к себе в Валгаллу павших с оружием в руках?
Рунгерд кивнула. Она была рада услышать, что в том мире, откуда пришли в Хьёрвард эти воины, тоже знали Хрофта.
— Значит, мы мертвы? И это что-то вроде рая? — Он пытался привыкнуть к пугающей мысли.
— Но у вас есть выбор, — не стала разубеждать его Руни, — остаться с нами и служить Одину. Или уйти и найти себе место в новой жизни.
— В моем мире у меня остались жена и маленький сын, — проговорил несчастный, вытирая рукавом со лба катившийся градом пот. — Значит, возврата нет? Или этот… Один может вернуть нас… домой?
— Он не может, — проговорила Рунгерд, не в силах солгать в этом. — Может другой. Его имя Хедин. Он нынче властвует над всем Упорядоченным. Но… в этом мире смертные — слишком ничтожная сила, чтобы обратить на себя внимание Новых Богов. Я хочу достучаться до Хедина. И уже многие люди погибли ради этой цели. Если ты готов умереть… снова ради призрачной надежды вернуться и вновь обнять сына — положи свой нож к его ногам.
Рунгерд указала взглядом на крупную фигуру Хрофта, возвышающуюся над головами присягающих ему.
Еще несколько человек двинулись к Отцу Дружин. Остальные маленькими группками разбрелись в разные стороны, уже через мгновение затерявшись в зеленой мешанине ветвей. Рунгерд не пыталась их удержать.
Она сделала все, что могла. Теперь ее место было рядом с Хрофтом. Владыка Асгарда продолжал стоять, выслушивая клятвы людей. У его ног, с обожанием глядя на своего господина, сидела ангханская воительница. Рунгерд тихо подошла, остановившись за правым плечом Отца Дружин. Он явно сердился на нее за ложь и дерзость, и Рунгерд, поймав его суровый взор, виновато опустила глаза и некоторое время стояла, не проронив ни слова. Но не знавший покоя разум шепнул, что ее новая армия нуждается в отдыхе и пище, а лагерь разгромлен. И Руни оставила Хрофта под жадным взглядом светловолосой девы и поманила к себе хмурого Рихвина.
Вместе они разделили армию на отряды, назначили на первое время сотников. И дали бойцам час на отдых. Многие, вымотанные боем и оглушенные услышанным, улеглись прямо на земле под деревьями и тотчас уснули. Из тех, кто еще мог бороться со сном, выбрали отряд охотников. Четверо вызвались кашеварить. И уже достаточно оправившийся от действия Древнего заклинания Диркрист повел их в лагерь, в длинный, крытый соломой сарай, где располагалась кухня. Велунд занимался ранеными. Большей частью воины сами хоронили своих. И Руни с тяжелым сердцем вспомнила, что в этой земле больше не лежат ее недавние соратники. Их мертвые тела, поднятые некромантом, рассыпались черным пеплом. И ветер унес то, что осталось. Руни подавила в себе злость и горькое чувство вины. Тех, кого некому было похоронить, снесли на большой погребальный костер. И детей этого мира, и блудных сыновей других миров, недоброй волей ненавистных чародеев занесенных в Хьёрвард. Девушка подумала, что, возможно, если судьба не позволила этим отважным воинам умереть на своей земле, хотя бы их души, очищенные огнем, сумеют вернуться в свои миры. Среди мертвых отыскался старый маг. На нем не было и единой царапины. Бедняга просто оказался слишком одарен магией и не слишком вынослив. Покидая его тело, магия разрушила хрупкую оболочку колдуна. Рунгерд склонилась и поцеловала мертвеца в лоб, благодаря за верную службу. Его молодого товарища не было нигде, ни среди живых, ни среди павших.
Оставалось еще одно неоконченное дело. Руни направилась туда, где, ловко работая топорами, сооружали себе временное пристанище гномы. Отыскать Балина оказалось нелегко. Подгорный король не пожелал воспользоваться привилегиями своего титула и самолично принимал участие в строительстве. Рунгерд обнаружила его верхом на дереве, с которого Балин срубал сучья в компании нескольких подданных, отличить которых друг от друга можно было лишь по оттенку кучерявых бород да по узорам на рукояти и обухе секир и боевых топоров.
— Здравствуй долгие лета, Могучий Балин, Повелитель подгорного царства и земных недр, — проговорила девушка, с трудом выдерживая тяжелый взгляд гнома.
— И тебе не хворать, красавица, — буркнул гном, продолжая орудовать топором, так что щепки летели во все стороны, задевая Рунгерд, но та не шелохнулась, даже когда кусок коры едва не оцарапал ей лицо.
— Я пришла просить тебя, Владыка Кольчужной горы, не гневаться на меня и моих людей за то, что мы сделали, и предложить тебе свою руку. Руку друга, — Руни протянула ладонь гному и терпеливо ждала. Балин некоторое время продолжал тесать.
— Рук вечно не хватает, это верно, — наконец проговорил он, — только твои едва ли на что сгодятся. Такими руками ни копать, ни камни ворочать. Но Отец Дружин сказал, ты хороший мастер. Верно?
— Ему видней, — кивнула Руни, продолжая держать протянутую руку, но сквозь досаду на упрямство и злопамятность гнома пробивалось совершенно другое чувство. Хрофт назвал ее мастером.
— Ну, что ты мастер стянуть, что плохо лежит, я и сам знаю, — буркнул в усы Балин.
«Значит, лежало плохо», — едва не сболтнула девушка, но вовремя удержала рот закрытым.
— А вот на мастерскую и работу, твою и твоих людей, поглядел бы. А то в народе всякое говорят.
— Мой дом — твой дом, — улыбаясь, выдавила из себя Руни, и гном, довольно усмехнувшись, протянул ей широкую лапищу:
— Может, твоим людям помощь нужна? Вас, вижу, сильно потрепали. А мои ребята — народ крепкий и работу любят больше безделья. Какая слава в том, чтоб на заду круглый день просиживать. Так что иди по своим делам, мастерица, а как сделаем дело — потолкуем. Зла на тебя больше не держу. Воинов моих ты в Кольчужной горе пощадила — сонным заклятьем обошлась и спящих не прирезала. Я бы твоих не пощадил. И, случись еще такое, не пощажу. Но Один слово за тебя замолвил. И его слову я верю. А потому, раз уж ты здешняя госпожа, располагай моими ребятами, как нужда велит. Мы гости скромные и неприхотливые. Был бы добрый эль. Но если не найдется, сойдет и что попроще, лишь бы по усам текло.
Гномы дружно загоготали и снова принялись за дело. Рунгерд поклонилась Балину и, коротко, его воинам и пошла прочь.
Воины Рихвина почувствовали себя хозяевами лагеря и, несмотря на усталость и раны, принялись готовить ночлег для своих новых товарищей. Латали крыши, вешали на место сорванные с петель двери, натягивали между деревьями полотняный навес для тех, кому не хватит места в хижинах. Скоро к ним присоединились посланные Балином гномы.
Рунгерд с радостью замечала, как вновь заполняется жизнью опустевшая недавно громада ее муравейника. Только теперь она сумеет защитить своих людей. Завтра же они восстановят катапульты, и можно будет уже к обеду начать тренировки новых летунов. Сейчас кроме нее из умевших справляться с крыльями оставался только юный Эймунд. Последний раз она видела мальчишку верхом на Слейпнире высоко в небесах, когда Эймунд привел за собой гномов.
Пораженная внезапной мыслью, Рунгерд едва не вскрикнула, прижала к губам руку. Почему она раньше не вспомнила о Слейпнире? Девушка бегом бросилась туда, где последний раз мелькал над полем битвы белоснежный конь Одина.
И бессильно опустилась на траву рядом с лежащим на земле жеребцом. Заплаканный парнишка Эймунд держал на коленях тяжелую голову коня. Слейпнир хрипел, с его губ падала клочьями розовая пена.
Будь на его месте другой конь, Рунгерд бы, не сомневаясь, прекратила страдания несчастного животного. Но это был Слейпнир. И девушка позволила себе лишь спрятать слезы, уткнувшись в его блестящую шерсть, и надеяться, что кровь богов, текущая в жеребце, не позволит ему погибнуть.
Она приказала перенести Слейпнира в сарай и послала Эймунда за Отцом Дружин.
Хрофт не сказал ни слова. Он лишь положил руку на голову коня, погладил его по шее и вздымающимся рывками бокам. И остался сидеть рядом, устроившись на соломе.
— Эймунд и я побудем с ним, — проговорила Рунгерд, пытаясь разрушить мертвую тишину, что повисла между ними, отгородив Отца Дружин невидимой стеной, которую Руни так хотелось сломать.
— Не надо, — ответил Хрофт тихо и устало. От тона его голоса слезы навернулись на глаза девушки. Сидевший перед ней могучий воин, положивший руку на перепутанную, слипшуюся от крови гриву Слейпнира, не был тем, кого она знала. Не Один и не Хрофт, бледная тень Хрофта. Пустая оболочка, которая на ее глазах заполнялась болью и чувством вины. — У тебя достаточно дел в лагере. Теперь, благодаря твоей лжи, у нас есть армия. И ее надо накормить и устроить на ночлег. Благо Балин позаботится о своих сам. Но те, кого ты заставила принести мне клятвы…
— Я не заставляла, — вскрикнула Рунгерд. — Я всего лишь хотела остановить эту бойню. И подействовало. Ты в этом обвиняешь меня, Отец Дружин?
Она не боялась быть резкой и злой. Потому что даже его гнев, его злость, его брань были лучше, чем это мертвое безразличие.
— Ты бы хотел, чтобы они перегрызли друг другу глотки, а заодно мне и моим людям? Тогда ты смог бы спокойно вернуться к своим пирушкам и девкам! — Рунгерд и сама не ответила бы, отчего образ воительницы, что бросала жадные взгляды на Родителя Ратей, словно стальная заноза, засел ей в сердце.
— Ты солгала, — проговорил Хрофт, не обратив внимания на запальчивые речи девушки и по-прежнему не желая удостоить ее взглядом.
— В чем же? — Ярость Рунгерд готова была выплеснуться наружу потоком брани. — Попыталась успокоить людей, которых какая-то скотина выхватила из своего мира и перенесла в наш, чтобы они друг друга перебили, рвали друг другу глотки. И все — с простой целью: сломать Всемогущего Хрофта. Разве не так? Они привели и тех, кого ты выручал в других битвах, да?
— Да, — отозвался Отец Дружин. Он зябко повел плечами и с неохотой окинул взглядом конюшню. Рунгерд, верно истолковав этот взгляд, сняла и подала Хрофту свой плащ. Он тотчас набросил его на плечи, едва слышно буркнув слова благодарности. Но это, казалось, еще больше рассердило девушку.
— И вместо этого я всего лишь сказала им, что они теперь твои воины. Да, я заставила их думать, что они мертвы, но эти люди верят, что они — воины бога!
— Но я — не бог. — Хрофт впервые за последнее время посмотрел Рунгерд в глаза, и она невольно сделала шаг назад, столько было в его взгляде невыносимой муки.
— Зачем ты так говоришь? Ты Один, Владыка Асгарда! — пролепетала она, отступая.
Хрофт не ответил. Он просто протянул ей руку ладонью вверх. На этой широкой, грубой ладони воина виднелись две алых полосы — след ножа ангханской воительницы. Они уже должны были зажить, затянуться, как затягивались на теле Древнего Бога и более серьезные раны. Но порезы оставались свежими, из них еще сочилась кровь.
Рунгерд зажала себе рот рукой, словно боясь, что, выговорив страшную правду, она лишит себя и Хрофта последней надежды. Отец Дружин сделал это за нее.
— Я больше не бог, дорогуша, — ответил он надменно. — Как-то ты назвала меня богом смертных. Так вот… теперь у смертных нет бога. Зато есть своя земля. Не целый мир, однако довольно большая часть его. На много миль вокруг нет ни крупицы магии. Ни во мне, ни в Слейпнире. Ни в одном из твоих друзей-альвов. Нет колдовства, нет магов и чародеев. Только земля и люди. Вот Бран порадовался бы такому повороту.
Хрофт усмехнулся собственной невеселой шутке.
— Прости, я… — Руни не знала, что сказать или сделать. Будь ее воля, она взяла бы назад все обидные и злые слова, что наговорила.
— Иди и займись делом, — резко оборвал ее Хрофт. — И попроси мальчишку, чтоб он принес мне что-нибудь потеплей. По ночам здесь, мне помнится, всегда собачий холод.

Глава 6

Люди, казалось, только и ждали — приказа. Лучшая тысяча хединсейского тана состояла из истинных воинов. Они сражались в битвах не ради наживы, не ради призрака славы или жажды крови. Они сражались за своего тана. Война была их жизнью, их работой. И работу свою они привыкли делать хорошо. А вот сидение без дела буквально изводило хединсейцев. Первое время после падения Молодых Богов, когда Хьёрвард и ближние миры были, казалось, одним общим полем битвы, объятым пламенем и залитым кровью, воинам Хагена всегда находилось дело. Было где разгуляться мечу. Но Хедин и Ракот не тратили время даром, и огромная чаша Упорядоченного медленно возвращалась в Равновесие. Благословенный мир и будничный покой, тот самый Порядок, по которому так скучали жители Упорядоченного, пришелся не по душе воинам Хединсея. И Хаген готов был поклясться, что заметил радостный блеск в глазах своих людей, когда Борен-тысячник объявил им волю тана.
Хаген не стал торопить людей, чтобы не сеять панику. Купол не двигался, Девчонка и Отец Дружин не предприняли ничего, и Хаген был уверен — не предпримут. Пестрое, разномастное воинство Рунгерд хоть и могло по численности сравняться с тысячным отрядом тана, но это были лишь мелкие группки людей, сброшенных рукой чародея в общий котел битвы. В то время как тысяча Хагена в сотнях битв и походов превратилась в единое целое, плотно сжатый кулак. Кулак, способный разбить вдребезги любое сопротивление сброда, который называет своей армией Девчонка.
Хаген дал своим людям сутки на сборы. Они выступили следующим утром. Тан был уверен, что Учитель перенесет его самого и его воинов к самому лагерю Хрофта, но Хедин ответил, что купол, поставленный Отцом Дружин, не преодолеет даже его волшба. Единственным, чем мог помочь Познавший Тьму, — перебросить воинство Хагена к самой границе Земли людей. А оттуда хединсейскому тану и его отряду оставалось лишь войти под купол и преодолеть оставшееся расстояние пешком. Это казалось не таким уж сложным. До лагеря было от силы часов восемь пути.
Как ни старался Хедин перебросить хединсейских воинов поближе к запретной для магов черте, им пришлось добираться до границы между закрытым и открытым Хьёрвардом еще около полутора часов. К тому моменту, как Хаген достиг края купола, солнце уже давно взошло, и жар набирал силу. Тан знал, что жара — не помеха для его воинов, и они без особенного труда преодолеют расстояние до лагеря Девчонки к двум часам пополудни. И если не задерживаться в пути и действовать быстро, есть шанс застать Хрофта врасплох.
Однако, помня советы Учителя, всегда призывавшего его к осторожности, тан остановился перед невидимой стеной и осмотрелся. Казалось, в природе, во всем мире все было по-прежнему. И по ту, и по эту сторону зеленел лес, светились как раскаленные прутья красные стволы сосен, разогретых солнцем. Цвели одни и те же цветы, порхали бабочки.
— Иан, посмотри-ка, что там, — приказал тан одному из разведчиков. И тот, не страшась, тотчас бегом пересек поляну, набросил на голову капюшон, так что из-под него осталась торчать лишь косматая русая борода, и скрылся в лесу. Через минуту или две он появился вновь и показал знаками: перелесок чист, опасности нет.
Но тана страшило не нападение разбойников или зверей. И те и другие давно разбежались, завидев хединсейское воинство. Он внимательно смотрел, как ведет себя Иан на той стороне, за границей купола. Если разведчик и почувствовал что-то, то ничем не выдал этого. Ничто не изменилось в его движениях, походке, манере двигаться — крадучись, бесшумно, словно прижимаясь к земле.
И Хаген успокоился. Пожалуй, чудовищному воинству Ракота, ужасающим творениям Повелителя Тьмы здесь и пришлось бы худо, но воины тана были людьми, и в мире людей им ничто не грозило.
Тан подозвал тысячника и приказал принести клетку. Скоро появились два рослых молодца, несшие большую, сплетенную из прутьев клеть, в которой билось нечто похоже на медвежонка или крупную собаку. Но достаточно было чуть внимательнее взглянуть на пленника, чтобы понять — это создание рук мага. Полтора десятка выпуклых черных глаз занимали почти весь лоб существа, острая зубастая морда оканчивалась клювом. Сходство с медведем придавали твари грузное, крепкое тело, мощные лапы и мелкие бурые перья, похожие на клочья свалявшейся темной шерсти. Чудовище вцепилось в прутья клетки четырьмя лапами, глухо и зло зарычало.
— Откройте клеть, — приказал тан, но воины остались стоять как вкопанные, словно ждали, что тан одумается и не повторит приказа. — Откройте, — проговорил Хаген, — и гоните его копьями вон в ту сторону.
— Может, прямо в клетке его бросить, а то вон какой злющий. Еще кинется, загрызет, — шепнул кто-то за спиной тана. И Хаген решил, что людям не откажешь в сообразительности. Для их цели пленник годился и так, в клетке. Страшный подарок Ракота взвыл и стал биться грудью о прутья. Зачарованные переплетения клетки не поддавались, и многоглазый медведь принялся отчаянно грызть их, пытаясь подцепить клювом и вырвать.
Воины, опасливо косясь на Ракотову тварь, начали медленно, словно нехотя, отпирать механические замки. Хаген уже приготовился снять магические скрепы, как тварь рванулась изо всех сил, зацепила когтистой лапой одного из людей и едва не переломила ему спину, страшно ударив о прутья клетки, а потом в отчаянной ярости швырнув на землю. Раненого унесли.
— Пусть его, бросайте так, — решил тан. Проклятая тварь и вправду могла покалечить людей. Может, силы Ракота и хватало, чтобы держать в узде подобные создания, но хединсейского тана совершенно не прельщала мысль, что чудовищное порождение Тьмы набросится на его лучших людей. Отчасти освободить его Хаген решил из жалости. Беднягу и так взяли с собой для проверки. Хедин был уверен, что для этой полностью созданной магией твари испытание будет смертельным.
Четверо подняли клетку на длинные жерди, перенесли на поляну и, раскачав, бросили. Совсем недалеко. Однако, пока клетка с пернатым узником катилась с пригорка, они успели добежать до границы купола и приготовиться встретить тварь копьями, если она выберется и бросится на своих пленителей.
Это было первое, что попытался сделать медведеподобный монстр. Магические замки словно истаяли под куполом. Зверь ударил плечом в стену своей непрочной теперь тюрьмы, и прутья разошлись. Он разорвал их когтями и клювом. Выкатился кубарем на траву. И уже приготовился прыгнуть, спружинив на шести мощных лапах, и рвануть обратно, к людям, выместить на них свою ярость. Но не успели воины поднять копья и щиты, как все переменилось. Зверь завыл протяжно и жутко и вонзил длинные стальные когти себе в брюхо. Полетели в разные стороны бурые перья. Медведь выл, катаясь по земле. Он рвал и рвал собственное нутро, выворачивая содержимое, словно негасимое пламя горело у него в брюхе и он хотел во что бы то ни стало вырвать его оттуда и погасить. Он захрипел и пополз, волоча за собой розовые петли кишок и поскуливая. Хаген прикрыл глаза и махнул рукой. Иан — разведчик всегда жалел зверюшек — в несколько легких шагов очутился рядом с тварью и перерезал ей глотку. Оказалось, что магия Ракота не только поддерживала жизнь в хищном создании, она была самой плотью этого существа, потому что мертвый он стал буквально распадаться на куски в руках людей, пытавшихся поднять его и запихнуть в клетку, чтобы похоронить вместе с ней. Исчез смертоносный клюв, глаза, казалось, стеклись в одну большую гематитовую каплю, бессмысленно поблескивающую на солнце. Шкура мешком повисла в руках тех, кто вызвался помочь убрать последствия испытания, словно вся плоть чудовища испарилась или просочилась сквозь землю. Волочащиеся по траве внутренности монстра на глазах ссохлись, превратившись в тонкие жгуты, на которых, сжавшиеся до размеров обрезанной монеты, висели органы. Их брезгливо подцепили кончиками копий и затолкали внутрь шкуры. Еще двое молодцов отволокли остатки туши в перелесок, где наскоро забросали дерном и хворостом.
Сотники пересчитали своих, проверяя, все ли хорошо перенесли переход. Но смерть пернатого медведя явно не самым благим образом повлияла на боевой дух. Даже те, кто безоговорочно верил своему тану, выглядели непривычно задумчивыми. Купол мог преподнести еще немало неожиданностей. И каждому хотелось быть уверенным, что он пройдет под ним так же легко, как Иан, и не свалится в траву, вырывая руками собственные потроха.
— Благословенная земля, — с бравадой воскликнул тан. — Уверен, что здесь нам не встретится ни единого чудовища. А уж с людьми мы как-нибудь справимся. Так?
Воины ответили дружным согласным ревом. Многие повеселели. Тан хотел было первым ступить на Землю людей, подать пример, но Борен остановил его едва заметным движением. И Хаген понял, что заставляло тысячника беспокоиться. В его людях нет магии, но он, хединейский тан, был рожден учеником мага. И не мог сказать, что произойдет с ним под Хрофтовым куполом. И даже если закрытый мир не убьет его, достаточно малейшего намека на то, что он страдает от боли, чтобы посеять панику.
Хаген остался на месте, поднял руку в приветственном жесте. И воины двинулись мимо, расправив плечи и не смея показать перед таном свою встревоженность.
Он с гордостью смотрел на своих людей. Однако тысячник оказался прав. Едва нога Хагена ступила на Землю смертных, боль, такая, что не описать словами, пронзила его насквозь, так что потемнело в глазах, а руки сжались в кулаки. Казалось, его рубанули вдоль спины двуручным мечом и он вот-вот услышит хруст собственных костей, уступающих силе тяжелого клинка. Хагену хотелось упасть и выть, катаясь по траве. Ему хотелось вырвать собственные глаза, которые в одно мгновение превратились в раскаленные угли. Но тан заставил себя остаться на ногах. Смежил горящие ведьминым пламенем веки. И тотчас увидел перед собой то, что так часто видел во сне последние десять лет. Огненосную чашу в руках всадницы, а потом — объятую магическим пламенем прекрасную Сигрлинн. Хаген мог поклясться: теперь он знал, что испытала в тот миг волшебница. Он сжал челюсти, едва не кроша зубы, лишь бы сдержать рвущийся из горла крик.
В какой-то момент Хаген пожалел несчастную Ракотову тварь. Ни одно существо не заслужило такой боли. А в этих местах Хьёрвард был таким же, как и везде: его населяли множества магических тварей и народов, в чьих жилах кровь течет пополам с колдовской силой. И, возможно, все они сейчас испытывали то же, что хединсейский тан. Если купол Хрофта еще не убил их, сперва погрузив в агонию.
Хаген, превозмогая себя, сделал несколько шагов, но ослабевшие ноги с трудом держали его.
— Борен, — окликнул он тысячника, — командуй привал. По такой жаре нет смысла спешить. Я уверен, люди будут на месте к полудню. Но едва ли после такого марша хватит сил для нападения на лагерь. Встанем на отдых ближе к становищу врага — нас могут заметить дозорные. Магическим зрением здесь мало что увидишь. Лучше… передохнем на краю купола. Дождемся, пока не спадет жара.
Хаген уже с трудом мог выговаривать слова. Перед глазами плыли серые круги. Дрожали колени. Тана начало лихорадить. Стоявший рядом с ним Борен сделал вид, что не заметил слабости господина. Он спокойно передал приказ тана сотникам и вернулся к Хагену.
Тот уже сидел на траве, изо всех сил стараясь сохранить гордую осанку, хотя единственным желанием сейчас было завернуться в плащ, чтобы хоть как-то согреться. Солнечные лучи казались ледяными, свет отдавался болью в глазах, заставляя тана крепко зажмуриться, трава колола ладони. Тан слепо нашарил у пояса фляжку, сделал глоток воды и с трудом удержался, чтобы не выплюнуть ее. Влага отозвалась полынной горечью.
— Обопритесь на меня, — тихим шепотом проговорил Борен, — и я провожу вас к палатке.
Но Хаген уже не нашел в себе силы встать. Он стал заваливаться на траву. Пот градом катился по щекам и лбу тана, побледневшие губы едва шевелились. Благоразумный Борен склонился над таном, сделав вид, что внимательно выслушивает приказ, и загородил господина полой плаща от любопытных глаз. Потом Борен свернул плащ Хагена и положил ему под голову, так что любой проходивший мимо решил бы, что неутомимый в походах владыка Хединсея прилег передохнуть перед маршем, как всегда пренебрегая удобством и предпочитая оставаться рядом со своими людьми.

Глава 7

Солнце коснулось нижним краем лесных вершин. Лагерь понемногу затихал. Утомленные воины валились с ног от усталости. Рунгерд пришлось несколько раз будить тех, кто заснул прямо за работой. Бритоголовый хозяин уцелевшего железного клопа из последних сил сторожил свою машину. Гномы уже несколько раз подступали к Рунгерд с просьбой пощупать невиданный механизм. И, если еще можно, починить плюющую огнем махину, а если нет — разобрать второе железное чудовище так же, как первое, и пустить части в дело. Балин лично пытался втолковать парню, что его машина без гномьей помощи не стоит и тачки пустой породы и он, Балин, лично займется ремонтом, потому как уважает мастерство оставшихся в другом мире механиков, сумевших создать столь удивительное творение. Гном говорил горячо и убедительно, как если бы речь шла о золотых рудниках. И Руни думалось, что владыка Подгорного царства несколько кривил душой и рвался заглянуть в нутро самоходному клопу вовсе не из уважения к мастерам закрытого мира, а из простого гномьего любопытства.
Однако, несмотря на напор гномов, парень не сдавался и, подозревая, что Балин со товарищи способны в два счета разобрать машину, стоит ему отлучиться хоть на пару минут, продолжал охранять свое стальное чудовище — последнее напоминание о родном мире.
Парень уснул прямо на нагретой солнцем броне. И Рунгерд стоило большого труда растолкать его и заставить, полусонного, отправиться в лагерь. Тотчас словно из ниоткуда возникшие гномы принялись разбирать клопа, и Руни не стала им мешать. Любопытство придавало подгорным воинам силы, и девушка решила, что будет кстати, если часть этих сил гномы бросят на ремонт катапульт и изготовление каркасов для плащей-крыльев. В обмен на клопа Балин согласился отправить часть своих умельцев в помощь едва держащимся на ногах воинам Руни, и те с видимой неохотой подчинились, завистливо поглядывая на товарищей, продолжавших возиться с развороченным стальным чудом.
Рунгерд доплелась до кухни. На углу в тени стояла бочка и лежало на скамье несколько ковшей, чтобы работавшие могли утолить жажду. Вода была ледяная. Видимо, кто-то из тех, кто согласился работать при кухне, только что наполнил бочку. И догадался взять воду не из реки, а дойти до одного из трех лесных колодцев. Руни зачерпнула полный ковш и вылила себе на голову. Часа два назад это помогло, но сейчас лежащая на плечах усталость не желала отступать. Рунгерд зачерпнула еще воды, плеснула на лицо и грудь. Рубашка тотчас пропиталась ледяной влагой, и это немного привело девушку в чувство. Она в третий раз потянулась к бочке, но подошедший Рихвин вынул из ее рук ковш и погрозил пальцем, словно ребенку.
— Не смей, — буркнул он, зачерпывая воду и жадно приникая к ковшу. Оставшуюся воду Рихвин плеснул на лицо. — Не хватало еще, чтоб ты завтра в горячке слегла. Лечить тебя нынче некому.
Рунгерд виновато подняла глаза на альва.
— Как они? — спросила девушка.
— Чужаки? — брезгливо ответил Рихвин, растирая ладонями виски. — Почти все спят.
— Ты знаешь, Рих, о ком я, — оборвала его Руни. — Как братья?
Рихвин старался держаться, но беспокойство за родных мучило его. Мучило почти так же, как досада: самого его купол почти не тронул. Превосходный воин, Рихвин был слишком мало одарен силой, чтобы почувствовать, когда ее отнимают. Но только благодаря тому, что Рих оставался на ногах, Рунгерд сумела справиться с заботами этого безумного дня. Она постаралась не сердиться на резкий тон альва и примирительно улыбнулась ему.
— Велунд уже на ногах, бледный как смерть, — ответил тот, — и есть не может, но сидит с гномами в мастерской. Плащи делают. А Дирка мы пока спать оставили. Толку от него все равно нет, без силы-то. Но… главное, жив. А как Старик?
Рунгерд никак не могла привыкнуть к тому, что альвы называют Хрофта Стариком. Но одернуть усталого до остервенения товарища не решилась. Просто пожала плечами: не знаю, мол.
— Эймунд прибегал. Сказал, конь поправляется. Встал, — не купившись на ее деланое равнодушие, успокоил Рихвин. — Так что иди и ты отдохни. И не смей больше воду лить. Ледяная. Скрутит тебя лихоманкой завтра, и весь этот сброд мигом разбежится. А своих осталось три десятка. А без магии Дирка, Вела и Старика мы считай что мертвецы. Одно утешает, теперь никто нас из могил не повытаскивает…
— Не надо, — отмахнулась девушка, — я в порядке. И сделано не все.
— Сделано-сделано, — грозно отозвался Рихвин, — а теперь марш спать. Я сам все проверю. И чтоб глаза мои тебя не видели до утра.
Руни слабо запротестовала, но альв повернул ее за плечи и легонько подтолкнул, давая понять, что разговор окончен и непослушания он не потерпит.
Девушка еще немного постояла, не зная, довериться ли умелому помощнику и все-таки сделать передышку или еще раз обойти свою новую армию, проверив, все ли хорошо у воинов, устроены ли на ночь свои и чужие.
Хотя чужих для нее здесь уже не было. Хрофт остаток дня провел на конюшне со Слейпниром, не слишком интересуясь тем, что происходит в лагере. Наверное, явись сейчас враги и вырежи всех, Владыка Асгарда и не заметил бы этого. Единственным, кому позволялось заглядывать в конюшню проведать Слейпнира, был юный Эймунд. Он и приносил новости, прибегая за водой.
Хрофт, бог, которого она обещала воинам, не появлялся, и растерянные и измученные люди стали тянуться к ней. И Руни ничего не оставалось, как вернуться к обычным своим обязанностям. Сделать так, чтобы в муравейнике лагеря был порядок, для каждого нашлось дело по силам и отдых по надобности. И надеяться, что Новым Богам понадобится время, чтобы разобраться в случившемся и накопить силы для удара. А значит, пестрому сброду, собравшемуся в ее лагере, придется успеть стать воинством.
Рунгерд оглядела лагерь, высматривая часовых. Все были на местах и казались бодрыми. На часы поставили тех, кто выспался днем. Охотники добыли немного, но достаточно, чтобы никто не остался голодным, хотя о сытости говорить было смешно. Среди нежданного пополнения нашелся хороший повар, и ужин впервые за несколько месяцев не напоминал смесь глины, травы и полусырого мяса. Хотя, призналась себе Руни, трава там все-таки была в достатке.
Девушка прошла между лачугами и навесами. Везде спали. Где-то недалеко застонал во сне один из воинов. Кажется, тот, с бритым черепом, что защищал своего железного клопа. Но Рунгерд слишком устала, чтобы будить и успокаивать парня. Она просто прошла мимо, по дороге снимая куртку и подаренный Хрофтом нагрудник.
У самой воды на кустах сохло несколько застиранных рубах и пара плащей. И девушка не глядя взяла одну, бросив на траву свою одежду. Медленно пошла к воде, стащила через голову свою старую, пропитавшуюся потом и кровью рубашку, сорвала, поморщившись, присохшую повязку, закрывавшую рану. Вошла в воду и принялась зло и устало, почти до крови царапая кожу плеч, оттирать с себя прошедший день, ад битвы и мучительный страх грядущего, повторяя: «Все будет хорошо».
Там, в самом сердце битвы, она в какой-то момент была готова поверить в то, что говорил Хрофт. Она почти вспомнила. Вспомнила бой. Другой бой. Много огня. Казалось, все вокруг горело и плавилось от мощных заклинаний. Зеленые, алые, голубые вспышки. Сияющие мечи, посохи. И там был Хрофт. Нет, Один, сам Владыка Асгарда. Тот, в ком не осталось и капли Хрофта. Сильный, страшный, громадный как утес, прекрасный как море. И она вспомнила, как сражалась с ним плечом к плечу. И Голубой меч, вошедший под ребро.
А потом внезапно нахлынувшее воспоминание погасло. И рядом был Хрофт. И Руни показалось, что все это не могло быть правдой. Она никогда не чувствовала в себе ничего божественного. Она не могла быть тем, кого искал Отец Дружин. Но она хотела. Так хотела, что, наверное, выдумала все это. Страшные воспоминания, смутное ощущение боли и потери, что оставалось после этих вспышек чужой памяти.
Рунгерд выбралась из воды, надела чистую рубашку, набросила на плечи плащ.
— Все образуется. А как иначе, — прошептала она себе в последний раз и с горькой усмешкой добавила: — С нами бог.
Бог сидел в конюшне возле ослабевшего, но явно идущего на поправку Слейпнира. И больше не был богом.
Холодный ветер, налетевший с воды, заставил Рунгерд запахнуть плащ. Хрофт ненавидел холод. Теперь и Руни его ненавидела.
Она сомневалась до последнего. Хотелось остановиться, повернуть назад. Но Руни никогда не поворачивала. Не повернула и теперь. Только остановилась у самой двери конюшни.
Нужно было лишь открыть дверь и попросить прощения. И девушка мучительно подбирала слова, чтобы успеть произнести их до того, как разгневанный Отец Дружин прикажет ей убираться.
Однако собраться с мыслями ей не дали. Руни услышала шорох шагов, по привычке выхватила кинжал и приготовилась к драке. Светлокосая Ландхильд явно не ожидала встретить кого-то в таком месте. Она смерила злым и надменным взглядом худенькую фигурку Девчонки и кинжал в подрагивающей руке. Нетрудно было догадаться, зачем явилась ангханка. Светлые пряди золотым водопадом стекали по полуобнаженным плечам, загорелые стройные ноги едва прикрывала рубашка, опоясанная изящным крученым пояском с ножнами, в которых покоился кинжал. Незваная гостья молча положила пальцы на рукоять, готовая в любое мгновение пустить в ход оружие. Но Рунгерд гордо выпрямилась и спрятала свой клинок. Прямо и чуть удивленно посмотрела в лицо чужачке.
Мысль о том, что светловолосая дрянь может войти в дверь и остаться там, причиняла Руни почти физическую боль. Девушка упрямо задрала подбородок, выдерживая взгляд соперницы.
— Я хотела узнать, Рунгерд, дочь Торварда, — сквозь зубы заговорила дева-воин, — не нужна ли моя помощь нашему господину?
Рунгерд едва не рассмеялась, глядя, как тщательно воительница выбирает слова.
— Твоей помощи не требуется, — бросила она, не назвав девушку по имени. — Тебе следует отдохнуть и позаботиться о своих воинах. Возможно, что уже завтра нам предстоит бой.
Ландхильд бросила взгляд на Руни, ее мокрые волосы и чистую рубашку, видневшуюся из-под плаща. Огонек в глазах воительницы погас. Она склонила голову, прощаясь и признавая право Рунгерд.
Едва соперница скрылась из виду, Руни почувствовала себя виноватой. Ведь Владыка Асгарда мужчина. И дедушка говорил, что всем мужчинам нужна время от времени женщина. А эта, с косой, была ничуть не хуже, даже красивее остальных. Она, пожалуй, сумела бы отвлечь Отца Дружин от печальных мыслей. Рунгерд старалась и никак не могла понять, что заставило ее прогнать чужачку. Глупая гордыня, и только.
Девушка виновато приоткрыла дверь. Багровые лучи заходящего солнца лились в узкие окошки под крышей конюшни. Ржали лошади. Сперва она не заметила Хрофта, а увидела лишь стоящего на ногах Слейпнира. Облегченно вздохнув, она бросилась на шею коню, шепча что-то ласковое.
— Не нужно. Он еще слаб, — донеслось из глубины пустого денника, заваленного сеном. Глаза уже немного привыкли к полутьме, и девушка различила мощную фигуру Хрофта. Он сидел, закутавшись в плащ.
— Я хотела попросить твоего прощения, — проговорила Рунгерд, сама удивляясь, как робко прозвучал ее голос.
Отец Дружин поднялся, но не торопился приблизиться. Оперся рукой о створку двери денника.
— Попроси. Хочу хотя бы раз услышать, как ты просишь, девочка. Раньше ты всегда требовала. Может, и из тебя выпило силы мое заклятье? И теперь ты стала покладистой? — Горькая насмешка в словах Родителя Ратей била без промаха.
Рунгерд обиженно фыркнула и развернулась, чтобы уйти. Правильно она не пустила сюда ту готовую на все девку. Если Древний Бог намерен исходить ядом, пусть травит себя.
— Почему ты пришла? — окликнул ее Хрофт тем же бесцветным голосом. — Посмотреть, жив ли я еще? Жив ли Слейпнир? Или тебе понадобилось сено для чьих-нибудь лошадей?
— Мне… было холодно, — отчего-то не в силах солгать, прошептала Рунгерд.
— Мне тоже, — отозвался Отец Дружин. — Проклятые ночи в Хьёрварде всегда слишком холодные. Там, дома, в Живых скалах, я готов был сидеть у очага ночи напролет, и все равно казалось, не могу согреться. За десять лет отвык. А теперь вот… снова.
Рунгерд сама не заметила, как оказалась рядом. От него пахло потом и сеном. И кожа оставляла на губах соль. Руни поднялась на цыпочки и обняла его, уткнувшись лицом в ключицу, обхватила руками широкую шею Отца Дружин. Может быть, та, что столько лет спала у нее внутри, и делала так раньше, Рунгерд не могла вспомнить. Но на мгновение, когда огромные, мощные руки Хрофта коснулись спины девушки, ей стало тепло.
Все остальные были чужими. Он не был. Руни показалось, что она прикасалась к нему уже тысячи раз. Что знала вкус и запах его кожи. Или это знала та, другая, что изредка пыталась проснуться. Да хоть бы и так. Все то, что было в этот момент Рунгерд, хотело одного: оставаться рядом, в его руках. Потому что там тепло.
Она слышала собственное дыхание, сбившееся, замирающее на границе стона. И не удержала разочарованного вздоха, когда Отец Дружин выпустил ее из объятий и отстранился.
— Я ведь даже не знаю, кто ты, — прошептал он, заставляя себя отвернуться от девушки.
— Я? — не сразу уловив смысл его слов, перепросила Руни.
— Ты — Древняя. Одна из тех, о ком я горевал. Но… — Хрофт выругался так, что Рунгерд смущенно опустила глаза. — Я не знаю, кто ты. Ты как будто все они сразу и никто. Я не могу понять…
Девушка задумалась, не глядя на Хрофта. Но через невыносимо долгое мгновение потянулась рукой к шнуркам плаща.
— Я — Рунгерд, — со слабой, обезоруживающей улыбкой проговорила она. — Дочь мечника Торварда, внучка лекаря Ансельма. Но в народе меня зовут просто Девчонкой…

Глава 8

— Раз, два. Бег. Руки. Открывай. Нет, ты и ты — снова! — звенел девичий голос. Эхом отзывался топот нескольких десятков ног.
Хрофт проснулся, сел и некоторое время выбирал из волос и бороды соломинки и вслушивался в доносившиеся из-за стены короткие команды. Руни поднялась до рассвета. Тихо, так, чтобы не разбудить его. И Хрофт не стал открывать глаза — притворился спящим. Она убежала совсем незадолго до того, как в дверях показался сонный Эймунд, пришедший спросить, не надо ли чего Отцу Дружин или Слейпниру.
Конь благодарно и чуть снисходительно принял из рук паренька угощение, а Хрофт только махнул рукой: ступай, мол, ничего не надо.
Минувший день отзывался болью во всем теле. Руки и ноги казались налитыми свинцом. Вчера горевший в крови огонь битвы, потом — страх за жизнь Слейпнира и, наконец, прошедшая ночь держали боль в узде, не позволяя ей взяться за Отца Дружин всерьез. Но едва он остался один, как мучительная ломота в лишившемся магии теле едва не заставила его завыть. Кожу кололи ледяные иглы, невидимая сила выкручивала суставы.
Хрофт с трудом заставил себя подняться на ноги.
— Бегом. Руки. Открывай! — доносилось снаружи. — Держи плечо!
Руни не теряла время даром. Хрофт знал, что она права: противник мог появиться в любую минуту. Наверняка купол привел в ярость и развоплощенную волшебницу, и чародеев Брандея. Да что там, Отец Дружин хорошо мог представить, как неистовствует сейчас Ракот и как досадует на свою доверчивость Хедин. Хотя, возможно, главными врагами являются не маги и даже не Новые Боги, а совершенно иные, более грозные сущности. Владыка Асгарда слишком сильно качнул маятник, нарушил Равновесие и теперь ждал худшего. Наверняка Орлангур и Демогоргон не оставят без внимания сотворенное Хрофтом. И заслонить Руни от их гнева Отцу Дружин было уже нечем. Минувшая ночь делала чувство беспомощности еще острее.
Но было во всем этом кое-что утешительное. Для того чтобы расправиться с нарушителями Закона Равновесия, любому из сильных мира сего нужно было войти под купол. Купол, лишающий магии. Почувствовать на себе всю мощь древнего заклятья и всю жажду, терзавшую закрытый мир.
Владыка Асгарда понимал, что совершил нечто непозволительное, дурное. Сделал ошибку. Но он всего лишь пытался защитить единственную родную душу. И создал для нее маленький мир. Мир людей. И в этом мире Руни потихоньку начинала осознавать свою силу.
Солнце на две трети поднялось над лесом, а на краю поля уже выстроились в один ряд около тридцати человек. Видимо, гномы и Велунд не потеряли ни единой минуты. Все тридцать воинов были облачены в новые коричневые плащи из тонкой кожи. На некоторых вместо ремней — полотняные петли. Хрофт едва не выругался, увидев, что на Рунгерд надет ее старый летный плащ. Неподалеку у исправленной катапульты стоял Эймунд. Парнишке явно хотелось поучаствовать в учениях новых летунов, но он не решался подойти к госпоже. Рунгерд ругалась, снова и снова заставляя новобранцев повторять одно и то же: разбег, руки в стороны, прыжок.
Едва у одного или двоих получилось-таки раскинуть плащ правильно, крылья затвердели. Ученики, еще не приготовившиеся к прыжку, рухнули лицом в траву, едва не погнув драгоценный каркас крыла.
— Встаем перекатом через правое плечо. Плащ наматываем на себя — так он снова обмякнет. — В голосе Руни слышалась сталь. Девчонка готовила свое войско к большой войне и не желала слушать оправданий.
На берегу реки тренировались в своем искусстве мечники и копейщики. Слышался звон стали, треск ломающегося дерева и крепкая брань Рихвина. Выяснилось, что многие из чужаков не умеют обращаться с мечом. Их оружие, стреляющее кусочками металла, в большинстве случаев было испорчено, зарядов оставалось совсем немного. Тех, что владели штыком, под ласковым и почти умоляющим взглядом Рунгерд согласился взять на себя Велунд. Остальных, вместе с диковинным оружием, забрал Балин, чьи товарищи, уже разложившие на траве останки железного клопа, принялись за наладку второй и третьей катапульты. Альвские мастера, поначалу не слишком радушно встретившие подгорных гостей, вскоре увлеклись общим делом. И сейчас их высокие и тонкие фигуры виднелись над густыми шевелюрами и шлемами гномов, склонившихся над чертежами.
Владыка Асгарда окинул взглядом свое новое воинство. Это были его люди, воины Одина. Хрофт приветственно поднял руку.
— Земля и люди! — крикнул он, пытаясь держаться прямо и величественно.
— Земля и люди! — откликнулись в один голос ученики Рунгерд. Особенно старался просиявший Эймунд.
— Земля и люди! — услышав дружный клич летунов, присоединились воины Рихвина. Коротко махнул рукой Велунд.
Рунгерд промолчала. Она просто обернулась и улыбнулась Отцу Дружин. И от ее улыбки что-то мгновенно сжалось в груди, перехватило дыхание. Хрофт с досадой отвернулся и медленно пошел к реке, надеясь, что холодная вода заставит повиноваться измученное тело.
— Готов! Давай!
Послушная команде Девчонки, вздрогнула большая баллиста, со стоном посылая в небо летуна. Тень перепончатых кожаных крыльев мелькнула в вышине. Хрофт не стал вглядываться. Голова гудела как храмовый колокол, и любое движение давалось с трудом. Но нетрудно было догадаться, что над поляной парил дождавшийся своей очереди Эймунд. Новичков Рунгерд при всей своей рисковости не пустила бы в небо в первый же день. Но в ее духе было дать новобранцам небольшой заряд целеустремленности, а для этого лучше всего подходил показательный полет.
Радостно вопя, Эймунд поймал ветер и сделал над поляной пару широких кругов. Еще не оперившиеся летуны встретили его воздушные шалости громкими радостными криками.
Парень вынул из поддерживающих кожаных петель арбалет и неплохо отстрелялся, целясь в круглый щит, что Рунгерд бросила на траву в полутора десятках шагов от сбившихся в толпу новобранцев. Три стрелы из четырех поразили цель. И хотя результат был не самым хорошим: все три стрелы попали в край щита, слишком далеко от центра, а четвертая вонзилась в траву в трех футах от цели, — Рунгерд не стала бранить летуна. Сейчас Эймунд был единственным, кроме нее самой, кто хорошо справлялся с жесткими крыльями и мог при случае использовать плащ. Но, если все пойдет хорошо, через неделю-другую Рунгерд поставит на крыло еще десятка три летунов. И, кто знает, может, среди них и отыщется несколько хороших стрелков.
Парень закрепил арбалет и пошел на снижение. Ему явно не хотелось спускаться.
— Можно? Одним глазком? — крикнул он восторженно. И, видимо, получил одобрение госпожи, потому что качнул крылом и унесся, скрывшись за лесными вершинами.
Хрофт еще раз поразился тому, что не случилось дурного. Мальчишка мог не взлететь, подвели крылья, недостаточно точно высчитали все уставшие мастера, допустили ошибку гномы, чинившие баллисту. Или хуже: он мог просто рухнуть. Почти все «жесткие крылья» были переломаны зофарами. Эти уцелели, но могла остаться мелкая трещинка, что стоила бы парню жизни.
Хрофт подошел к реке, зачерпнул пригоршню ледяной воды. Солнечные зайчики заплясали у него перед глазами, заставив зажмуриться от резкой боли. Отец Дружин плеснул водой в лицо.
— Готов! Давай! — донеслось чуть правее, чем в прошлый раз.
Он не ожидал, что Эймунд так быстро вернется, да еще и полезет на катапульту. Хрофт мрачно обернулся. И тотчас забыл о боли и усталости. Страх толкнул его под ребра.
Вверх из единственной исправной катапульты взмыл темный клубок. Развернулся в воздухе, с трудом погасив вращение. Метнулись в стороны руки. Распахнулись коричневые крылья. Рунгерд поймала воздушный поток, сделала пару поворотов и начала отвязывать петли на руках.
— Вниз! — крикнул Хрофт, переходя на бег. — Спускайся!
Девушка достала из поясной сумки бутылочку с опасной смесью и, прицелившись, метнула ее в стоящее на самом краю поляны деревце. Взрывом вырвало несколько горстей земли и травы. Обнажились опаленные корни. Деревце покачнулось, начало падать и, наконец, повисло, зацепившись за ветви подлеска.
— Вниз! — гаркнул Отец Дружин, яростно сверкая глазами.
Новенькие летуны попятились от него, когда Владыка Асгарда подбежал, грозя кулаком кружившей над ним девушке, вновь и вновь приказывая ей спуститься.
Она послушалась, качнула крылом, заходя на посадку. Ювелирно, едва не касаясь крыльями травы, прошла над полем, взмыла вновь и только потом ловко и четко приземлилась на обе ноги, пару раз подпрыгнув, чтобы погасить движение крыльев. Прижала плащ к спине. Он тотчас начал терять твердость.
Едва нога девушки коснулась земли, Хрофт будто очнулся, с удивлением и досадой глядя в перепуганные его яростью лица будущих летунов. Бедняги были уверены, что их новая предводительница вот-вот станет жертвой божественного гнева. Во взгляде Рунгерд читался невысказанный вопрос: по какому праву Отец Дружин вмешался в ход ее занятий? И почему сделал это так бесцеремонно?
Спроси она напрямую, Хрофт не ответил бы. Он и себе не мог ответить, почему повел себя как полнейший дурак. Сейчас, когда с трудом достигнутые мир и равновесие могли рухнуть от любого неверного движения или жеста, он выбрал худший способ продемонстрировать свое недовольство Рунгерд. И девушка справедливо негодовала. Правда, ей хватило ума не вступить в перепалку, но прожигающий взгляд говорил о том, что происходит в душе Девчонки, яснее любой брани.
— Что-то случилось? — справившись с душившей ее яростью, проговорила Рунгерд спокойно и так покорно, словно беспрекословное подчинение хозяину было основой ее натуры. — Родителю Ратей нужна моя помощь?
— Да, — буркнул Хрофт, пытаясь хоть как-то исправить то, что натворил. — Похоже, есть новости. Мне нужно поговорить с тобой. Отпусти людей. Боюсь, это потребует времени.
Рунгерд склонила голову, приложив руку к груди в знак покорности господину и готовности исполнить любой приказ. Один из людей выступил вперед, но сделал это слишком резко, чтобы оставались сомнения: его подтолкнули товарищи. Сам бедолага ни за что не решился бы задавать вопросы самому Владыке Асгарда.
— Новости… дурные? — спросил он. — Чего нам ждать?
— Новости есть новости, — грозно отозвался Хрофт, понимая, что вместо того, чтобы исправить ситуацию, сделал все только хуже. — Дурные они или хорошие, зависит от того, насколько скоро я смогу обсудить их с ней… и другими. Сейчас ваши занятия закончены.

— Ты выжила из ума! — не позволив ей первой наброситься с упреками, обрушился Отец Дружин на стоящую перед ним девушку, едва за ними закрылась дверь хижины. — Я не желаю даже слышать о полетах на этих проклятых плащах! О чем ты думала, когда полезла на катапульту?
— Им нужно было показать, чего я хочу! — парировала Рунгерд. — Иначе, когда Новые Боги придут, нам нечего будет противопоставить их мощи. Даже если половину своих магических сил они растеряют благодаря твоему куполу.
— Но ты могла разбиться! — прогремел Хрофт, не желая слушать ее оправдания. — Думаешь, много пользы принес бы твой полет, если бы ты со всего размаха рухнула с высоты в сотню футов? Я видел, как тебя крутило. Ты же едва выправилась!
Хрофт схватил девушку за плечи, заставляя посмотреть ему в глаза. Ругерд замотала головой, не желая повиноваться и слушать.
— Все шло правильно, — огрызнулась она, пытаясь расцепить стальную хватку рук Отца Дружин. — Мало ли что тебе померещилось… господин мой.
Ядом, что Девчонка вложила в последние два слова, можно было убить трех левиафанов, но Родитель Ратей был крепче многих. Он продолжал сжимать руки трепыхавшейся девушки, пока та не пискнула и не перестала биться. Выругавшись вполголоса такими словами, что осмелится употребить не всякий мужчина, Руни зло посмотрела в лицо Хрофту.
— Да, — невозмутимо проговорил он. — Я твой господин. Вчера ты дала мне клятву верности…
— И только? — съязвила Руни.
— Я принял ее, — продолжил Хрофт, не желая продолжать ссору, — и, как господин, взял на себя ношу ответственности за тебя и твоих людей. Ты — хозяйка лагеря, и от тебя сейчас зависит, насколько они… — Отец Дружин указал кивком туда, где за стеной кипела жизнь пестрой людской армии, — пока еще чужаки для нас, станут твоими людьми. Поэтому сейчас ты не имеешь права подвергать себя опасности. И я требую, чтобы ты отказалась от полетов с катапульты или баллисты.
— Что за бред! — Рунгерд удалось-таки вырвать одну руку из огромной лапищи Владыки Асгарда, и теперь она тщетно пыталась отцепить его пальцы от второй руки. — Ты же видел, как я летаю. Я все посчитала сама. Неудачный вылет приходится на целых двадцать три удачных!
Руни доверчиво хлопнула ресницами, словно была уверена: такой железный аргумент просто обязан убедить Отца Дружин.
— Хватит и одного, — отрезал он. — И что, по-твоему, будет, если ты разобьешься?
— У твоей ангханской подружки появится шанс занять пустующее место, — огрызнулась Рунгерд. — Кто я такая? Деревенская выскочка…
Отец Дружин не мог больше выносить ее тона. Он ударил ладонью по столу, столешница треснула, и девушка замолчала, с опаской глядя на Хрофта.
— Совсем недавно ты сама просила меня поддержать тебя, если что-то в полете пойдет не так, — ледяным тоном проговорил он. — Тогда я готов был пойти у тебя на поводу, потому что мог это сделать. Но сейчас под куполом, случись что, в небе тебя не удержит никто. Ни я, ни твой остроухий мастер. Я не для того ставил этот проклятый купол, чтобы видеть, как ты гибнешь. Я заплатил за твою жизнь сотнями жизней магических тварей, что испокон веков жили на этой земле, заплатил магией твоих друзей, и если ты и дальше хочешь пытаться убить себя одним из твоих немыслимых способов…
— Прости, — Рунгерд подняла полные боли глаза. Едва ли она, смертная, могла понять, о каком страдании для всех, связанных с магией, он говорил, но определенно попыталась представить. И то, что почувствовала, заставило ее смирить гордыню и опустить взгляд. — Я не стану прыгать и не стану летать. Только… и ты обещай мне одну вещь.
Хрофт разочарованно провел рукой по волосам и бороде. Все-таки Рунгерд навсегда останется внучкой старого Ансельма, у которого при всех умениях алхимика и лекаря была душа торговца.
— Чего ты хочешь? — устало спросил Отец Дружин.
— Пусть эта беловолосая и на ярд к тебе не подходит, — прошептала Руни, и было слишком хорошо заметно, как тяжело даются эти слова маленькой гордячке. — Что бы ни было между вами раньше…
Хрофт усмехнулся и обнял девушку, целуя ее в порозовевшие от стыда и смущения щеки. Горячая волна поднялась внутри и заставила Отца Дружин вздохнуть глубоко и прерывисто. Руни, еще минуту назад ледяная и ершистая, сейчас таяла в его руках как воск. Девушка обвила руками его шею, стала жадно целовать ключицы и мощные мышцы плеч, словно не зная, как насытить проснувшуюся жажду.
— Пойдем, успокоим людей, — прошептал Хрофт, останавливая ее. — У нас будет целый вечер.
— А вечера в Хьёрварде такие холодные, — счастливо смеясь, подхватила Руни. И Отец Дружин вновь поразился, как она переменилась. Из всех драгоценностей, что перебывали за эоны владычества и изгнания в руках Хозяина Асгарда, она была самым хрупким и ценным. Словно огромный, искусно ограненный алмаз, она была чистой и безжалостно-острой и каждый день открывала ему все новые грани собственной души. Хрофту нравилось видеть свое отражение в этих гранях.
С ней он мог оставаться Хрофтом, но больше не был стариком. Он мог быть мудрым, сильным, властным, но впервые за долгое время он чувствовал себя не зрителем бесконечной вселенской драмы, а полноправным ее героем, даже если ему остается прожить на сцене всего лишь несколько минут до того, как явятся истинные вершители действа и восстановят привычный порядок. Руни умела радоваться каждому дню и каждой новой выдумке. Хрофт готов был радоваться вместе с ней, потому что иначе жить было незачем. Сила, что столько времени составляла основу его натуры, а потом — заветную цель, снова покинула тело Отца Дружин. И оставила такую страшную, разрушительную пустоту, которая, пожалуй, убила бы даже Древнего Бога, если бы не маленький огонек надежды и чего-то еще, горячего и неясного, что вложила ему в грудь Рунгерд.
— Они идут! Там! — закричал кто-то снаружи. Хрофт вполголоса выругался, досадуя на свою неизвестно откуда взявшуюся чувствительность. Похоже, в нем и правда слишком много от смертных, и стоило магии покинуть его, как это человеческое тотчас подняло голову, сделав Отца Дружин слабым. Видимо, слуги Хаоса нашли-таки брешь в его броне. И сейчас готовились нанести удар.

— Я видел! Видел! — Эймунд, продолжая возбужденно выкрикивать что-то о врагах и опасности, зашел на круг над поляной. Но слишком торопился приземлиться, не совладал с крылом и, споткнувшись, полетел с пригорка кубарем.
Руни и еще несколько человек бросились к нему. Деревянную основу крыла чинить уже не было смысла. Сквозь разрывы полотна виднелся изувеченный каркас. Одна из планок глубоко воткнулась летуну в голень. Но, сминаясь, крыло спасло мальчишке жизнь. Эймунд тотчас пришел в себя, попытался встать, не замечая раны в ноге, и продолжая повторять:
— Я видел! Видел! Там целое войско!
— Где? — обеспокоенно, но твердо спросила Рунгерд. — Ты летал за купол?
— Нет, под куполом, — затараторил Эймунд. — Им не больше четырех часов пути до нас, учитывая, как быстро они продвигаются. Нас явно хотят застать врасплох.
— Тащите его в дом Отца Дружин, — скомандовала Рунгерд, даже не удосужившись бросить взгляд на того, чьим жилищем так свободно распорядилась. — Позовите Рихвина, Дирка, Велунда. Пригласите Подгорного владыку.
Несколько человек бросились исполнять ее приказ. Двое подняли сопротивлявшегося Эймунда, который пытался объяснить, что сумеет дойти сам, и понесли в сторону хижины Хрофта. «Похоже, новости вот-вот станут дурными», — шепнул один, невысокий русый паренек в короткой темно-синей куртке, на которой не осталось и половины блестящих пуговиц.
Рунгерд подождала, пока Эймунда уложат на кровать, и только потом потянула сболтнувшего лишнее парня за рукав его кургузой куртки за дверь. Тот повиновался, но едва они оказались на улице, там, где их не могли видеть собравшиеся в доме, Руни тотчас припечатала парня к стене, надавив предплечьем на тощее горло.
— Следи за тем, что говоришь, — прорычала она едва слышно, но с такой злостью, что несчастный испуганно пискнул, хватая ртом воздух. — Новости могут быть дурными. Для тебя — особенно. Но если кто-то вроде тебя скажет хоть слово… Если ты попытаешься заронить хоть крупицу сомнения в голову хоть одного из МОИХ людей…
Рунгерд не стала продолжать. Она только поднесла к самому лицу парня нож.
— Этот нож… — Руни посмотрела на чистое, блестящее лезвие, вспоминая темные пятна, что были на нем, когда подарок Хрофта Брану впервые попал к ней в руки, — однажды уже пил кровь человека, злом отплатившего за добрую услугу.
Парень сжался, все еще не зная, как ответить. Видимо, в его мире девы-воительницы встречались редко, и напор Рунгерд выбил молодого человека из колеи.
— Я могу научить тебя летать, — спустя мгновение одолев свой гнев, проговорила она уже спокойнее. — Но если ты намерен ползать на брюхе — уходи. И не смущай людей. Им, возможно, через пару часов предстоит крепкая драка. Я никого не держу, но и не стану терпеть в своем лагере того, что радуется дурным новостям.
— Я… ничего, сэр… мэм… леди… — запутался в словах паренек. — Я только подумал…
— Не стоило, у тебя плохо получается, — оборвала его Рунгерд. — Зови меня госпожой. Или Девчонкой. А сейчас беги к сотникам и скажи, чтоб люди готовились к бою. Но запомни, говорить ты должен так, чтобы никто, ни одна душа, не засомневалась, что победа будет за нами. Понял?
— Да… госпожа Девчонка, — пробормотал тот, косясь на скрывшийся в ножнах клинок.
Рунгерд не стала смотреть, куда он побежал. Она доверяла своим людям. А достаточно было взглянуть в глаза этому пареньку, чтобы понять: теперь он — воин Хрофта. И, пожалуй, сумеет прижиться в Хьёрварде.
Сейчас Руни больше беспокоило другое. Она влетела в дом и устремилась к кровати, на которой лежал Эймунд. Рихвин и Хрофт держали парня под руки, а Велунд резким и точным движением выдернул из его ноги острый осколок дерева — фрагмент каркаса «жесткого крыла». Рунгерд хотела крикнуть, чтобы они остановились, но не успела. Паренек с мучительным всхлипом хватанул ртом воздух и безвольно повис на руках Рихвина и Отца Дружин. Те уложили его на постель, и Велунд занялся перевязкой. Суровый Балин безучастно барабанил короткими пальцами по столу.
— Вы должны были подождать меня, — укорила мужчин Руни, понимая, как смешно и по-детски звучат ее слова. — Он почти ничего не сказал. Надо узнать больше. Возможно, уже через пару часов у нас будут гости, а мы даже не знаем кто.
— И не узнаем, видимо, пока они не окажутся у нас на пороге, — отозвался Велунд, не поднимая головы. Его тонкие изящные руки продолжали накладывать на раненую голень паренька полоски чистой ткани.
— Мальчишка так переполошился, — пояснил Балин, — что не запомнил и не разглядел толком ничего. Сказал лишь, что в нашу сторону под куполом идет отряд. Большой. Около тысячи воинов. И судя по тому, как быстро и слаженно они покрывают милю за милей, купол не наносит им никакого вреда. А это значит…
— Там только люди, — потрясенно проговорила Руни. Видимо, кто-то из их противников взялся решить проблему самым простым и самым действенным способом, какой возможен на безмагическом пространстве: уничтожить подобное подобным. Воинство Одина сейчас составляло почти девятьсот человек, немного меньше наступавшего отряда. Но противник должен будет экономить силы, чтобы вступить в бой после такого марша.
Однако, судя по словам Эймунда, на них двигалась отлично натренированная, безупречно выученная маленькая армия. В то время как пестрое воинство Руни больше напоминало лесную вольницу, где каждый, хоть и называл себя частью отряда Великого Одина, мог в любую минуту бросить меч и дать деру просто потому, что в этом мире ему не за что было сражаться, кроме собственной шкуры.
— Хотела бы я хотя бы знать, с кем мы имеем дело, — в раздражении проговорила она. — Слава хорошего воина не только отпугивает трусливых и слабых, но может и дать подсказку, где искать слабое место. Если бы мы знали, что за враг нам противостоит, можно было бы придумать, как сбить его с толку.
— Ты уверена, что знаешь всех сколько-нибудь сильных воинов Упорядоченного? — усмехнулся ее самонадеянности гном.
— Нет, но Дирк знает многих, — парировала она.
— Это правда, — поддержал девушку Рихвин, — Диркрист буквально с детства был одержим героями. Иногда мне казалось, что, если бы не истории Ансельма, что рассказывала Рунгерд, он не взялся бы за ее обучение даже за все заклинания мира.
— Если твой брат так умен, почему его здесь нет? — проговорил Отец Дружин. И Рихвин опустил глаза.
Рунгерд подошла ближе, так что альву пришлось поднять голову.
— Он что, ушел? — Руни не верила собственным словам, но Рихвин кивнул, подтверждая ее правоту.
— Не видел его со вчерашнего вечера. Мы с Велом отправили его спать, потому что проклятый купол едва не убил его. А потом закрутилось. Мы не заметили, как он ушел…
Им не пришлось дальше оправдываться. В дверь громко постучали. Судя по звуку, пришедший долбил в створку каблуком.
— Откройте, лихо вас побери, — сердито прохрипел Диркрист. — Это я.
— Легок на помине, — отозвался Хрофт.
Рихвин поторопился отворить дверь. И Дирк едва не ввалился внутрь, с трудом удерживая на руках свою невеселую ношу.
— Вот, — пытаясь отдышаться, проговорил он отрывисто, — в лесу снял. Созрело яблочко.
И бывший альвский колдун то ли уронил, то ли бросил распухший труп на дощатый пол. Мертвец равнодушно смотрел куда-то вдаль светлыми полуприкрытыми глазами, изо рта вывалился сизый язык. Руни едва не вскрикнула, узнав в этом жутком покойнике недавнего соратника, исчезнувшего молодого мага. На горле бедняги темнел след от удавки.
— Кто его? Чужаки? — спросил Балин.
— Нет, — отозвался Дирк, тяжело падая на скамью и держась за бок. — Сам, наверное. Видимо, дошел до купола, посмотрел, что там, в открытом мире, силы все равно не возвратить, и… сам понимаешь, мы, колдуны, без магии — все равно что дети малые. Голыми руками бери. Но я не о нем. Так уж, решил, нельзя в лесу оставлять. Думаю, и вы б меня не оставили висеть, случись что…
При этих словах Велунд встревоженно поднялся и хотел уже подойти к брату, но Дирк жестом остановил его, прося оставаться там, где был.
— Там, в лесу, налетел на разведчика, — проговорил он быстро. — Похоже, у нас будут гости.
— Мы знаем, — отозвался Хрофт, — Эймунд, паренек-летун, решил полетать, проветриться. Принес на хвосте вести… Вон, отдыхает.
Дирк бросил равнодушный взгляд на лежащего без памяти мальчишку.
— А кого нам нелегкая принесла, он вам не сказал? — ядовито буркнул он. — А я могу намекнуть.
— Не время, Дирк, — прощая товарищу приступ злобы, прошептала Руни. — Кто?
— Пляши, госпожа, — с обреченной насмешливостью сообщил альв. — Дошли твои молитвы до Новых Богов. Похоже, уже очень скоро тебе доведется побеседовать с самим Познавшим Тьму.
— Кто?! — рявкнула Рунгерд, понимая, что драгоценные секунды уходят, как песок сквозь пальцы.
— Там Хаген, — вместо альва ответил Хрофт. — Хединсейский тан привел к нам свою лучшую тысячу. И, как мне думается, его послал сам Хедин. Я знаю этих людей. Они смелы, отважны, отлично владеют мечом и безмерно преданы своему господину. И он платит им такой же отважной преданностью.
В голосе Хрофта сквозило столько дружеской приязни, граничащей с восхищением, что Рунгерд почувствовала, как в ней закипает ярость. Уж она-то не собирается сдаваться этим чудо-воинам, надеясь на доброту и человеколюбие их господина. Едва ли хединсейский тан так спешно перебросил сюда своих лучших людей, чтобы миром уговорить Хрофта убрать купол. Друг пришел бы один и оставил дома свой прославленный Голубой клинок. Да и Познавший Тьму наверняка прекрасно понимал, что Хрофту не под силу снять купол. Они знали, что Отец Дружин стал смертным. И пришли убить его.
Сердце пропустило удар, горло сдавили тиски страха. На мгновение перед мысленным взором промелькнуло видение: мертвый Хрофт. Не сожранный адским псом, не пораженный ужасным заклятьем. Просто лежащий на траве мертвый Древний Смертный. Ее Хрофт.
Окажись сейчас перед ней тан Хаген, Руни, не задумавшись ни на секунду, вонзила бы в его горло нож. Только чтобы не позволить тану нанести первый удар. Даже если придется мириться с тем, что это причинит боль Отцу Дружин, ведь, что ни говори, а он все еще считает Хедина и Хагена друзьями. Он будет звать хединсейского правителя другом даже в тот миг, когда Хаген направит меч ему в сердце. Уж таков нынешний Хрофт. Долгие годы изгнания изменили его. Но Руни знала, что было время, когда Отец Дружин был другим, когда он недрогнувшей рукой посылал на смерть друзей и детей, если того требовало благо асов и вверенного им мира.
Тот бог, непобедимый Владыка Асгарда, всемогущий Родитель Ратей, оказался единственным, кто выжил в битве на Боргильдовом поле. Тому, кто стоял сейчас рядом с ней, Хрофту — не Одину, нужна была защита.
Рунгерд клялась себе, что защитит его. Любой ценой, даже ценой его ненависти, презрения, равнодушия или обиды. Даже если придется убить для этого Хагена, а потом втащить под купол самих Новых Богов и всадить каждому из них меч в сердце.
— Что у нас есть? — деловито проговорила она, сердито глядя на Хрофта. — Хединсейский тан и его люди. Что мы знаем?
— Что Хаген хороший боец, — проговорил Рихвин, — и его воины превосходно обучены.
— Он неплохой колдун, — в свою очередь добавил Велунд, — он использует магию, чтобы защитить не только себя, но и своих людей.
— Он — ученик Хедина, — словно нехотя принимая участие в давно заведенном ритуале, пробормотал Дирк.
Отец Дружин и владыка Кольчужной горы явно не понимали, к чему этот разговор. Казалось, будто альвы наперебой расхваливают противника. Рунгерд с напряженным вниманием ловила каждое слово.
— Превосходно, — заключила она наконец. — А теперь посмотрим, чем это может нам помочь. Хаген — сильный противник. По численности мы почти равны, но его люди лучше обучены. И они давно сражаются плечом к плечу. Значит, нам следует отыскать их слабое место, которое… — Лицо Рунгерд мгновенно переменилось, на какую-то секунду взгляд стал лукавым, она подмигнула альвам. Но тотчас брови сошлись, уголки губ опустились, и на лицо девушки вернулась прежняя маска суровости, — заключено в их силе. Хаген — ученик Хедина, в прошлом одного из Магов Поколения. Дедушка рассказывал, что в учениках Магов с рождения есть некое сродство магии, есть свой источник силы. И думаю, как бы тан Хаген ни рассчитывал на свое смертное происхождение, вход под купол стоил ему немалых сил. Это первое. Второе — он хороший колдун. И это тоже нам на руку. Дирк прав, колдуны, потерявшие силу, беззащитны как дети. Не потому, что не могут защитить себя мечом или копьем. Просто они слишком привыкли в трудный час прибегать к магии. Маг первым делом попытается сплести заклятье, и только поняв, что оно не действует, возьмется за меч. Но пройдет несколько мгновений, драгоценных для его противника. Для нас. Мало того, магическая сила Хагена — уязвимое место не только самого тана, но и его людей. Они привыкли бросаться в бой очертя голову, зная, что господин всегда укроет их одним из своих защитных заклинаний. Значит, чтобы использовать эти слабые места противника, мы… — Рунгерд пожала плечами, словно ответ был очевиден всем и она чуть ли не извинялась за то, что вынуждена его озвучивать, — мы должны атаковать. Защищаясь, Хаген и его люди в полной мере почувствуют, что такое купол.
— Ты забываешь, что Хаген — превосходный боец, — заметил Рихвин. — Едва ли то, что он не сможет использовать заклятья, сделает менее смертоносным Голубой меч. Можно было бы применить плащи или жесткие крылья, но у нас есть только ты и Эймунд. Остальные просто побьются.
Рунгерд остановила речь Рихвина, подняв ладонь. И, к удивлению Хрофта, альв послушно позволил девушке продолжить.
— Именно потому, что Хаген прекрасно обращается с мечом, копьем, кинжалом и всем тем оружием, что можно отыскать в Хьёрварде и других открытых мирах, нам пригодится то, что захватили с собой наши новые товарищи. Не откажется ли многомудрый Балин поведать, чем мы располагаем? Надеюсь, ваши молодцы разобрали не все из того, что подарила судьба и неведомые враги, забросившие в Хьёрвард наши «сто языков»?
Гном фыркнул, демонстрируя, что милостиво прощает Девчонке ее слова.
— Разобрали и собрали, — проговорил он. — Правда, заменить проклятущему стальному клопу, покарай боги его железную праматерь, клятую трубку пока не сумели. Но машина на ходу и страху нагнать может за милую душу. Того добра, что стреляет кусочками металла, у нас единиц пятьсот, но годны около сотни. Одна беда. К половине зарядов чуть, а разобраться с каждой штуковиной и изготовить надобное — дело не минутное.
— Со всем уважением к тебе, премудрый и могучий владыка Подгорного царства, — без капли уважения проговорила Руни. — Из скольких «штук» мы можем выстрелить в тана Хагена? И насколько близко он должен подойти?
Балин бросил сердитый взгляд, но на не Девчонку, а на спокойно слушавшего ее Старого Хрофта. Отец Дружин едва заметно кивнул ему, гном, недовольно сопя, принялся рассказывать. Про «дудки», «коротыши», «огнеплюи», «крутёги», так что под конец ни альвы, ни Отец Дружин не понимали уже ровным счетом ничего. Однако этот незнакомый остальным язык оказался совершенно понятен Руни, и она, блестя глазами, жадно выспрашивала у гнома подробности про то или иное оружие и, не глядя, чертила пальцем на столе одной ей видимый узор будущей битвы.

Глава 9

Каждый шаг стоил немыслимых усилий, но Хаген продолжал идти, на одной силе воли и злости на Старого Хрофта. Ему хотелось добраться до старика и собственной рукой ответить на удар, который Владыка Асгарда нанес исподтишка, в спину друзьям. Эхо этого удара до сих пор мучительно звучало в ушах Хагена, ломало его кости и выкручивало мышцы. Но тан шел вперед.
Он поклялся себе, что спросит с Хрофта за все, даже если это будет стоить ему жизни и силы. Видимо, крепкая натура смертного брала свое, потому что чем глубже входила под купол тысяча, тем лучше чувствовал себя тан. Но держаться вровень со своими людьми, сохраняя на лице маску сосредоточенной целеустремленности, по-прежнему требовало нечеловеческих усилий.
Однако он едва не упал на колени, когда резкая, неописуемая боль расколола его голову — словно незримая стрела вонзилась в правый глаз. Мысли спутались, и там, где засела невидимая стрела, зазвучал, будто издалека, знакомый голос. Безымянная говорила прерывисто, словно претерпевая невыносимые страдания.
— Мой мальчик, — прозвучало в голове тана, и каждое слово приносило такую муку, что перед глазами плыли разноцветные круги, и Хагену приходилось до скрипа стискивать зубы, чтобы сдержать стон, — Девчонка… идет тебе навстречу… Ты должен…
— Мне есть чем поприветствовать ее, — огрызнулся Хаген, стараясь скрыть за бравадой злость на волшебницу, явившуюся со своими раскалывающими голову советами.
— Она хитра… А ты… слишком зол. Твоя злость… заставит наделать ошибок.
Хаген едва не выругался. Проклятая баба пробилась сквозь магический купол для того, чтобы напомнить ему о хороших манерах.
— Уйди, — прошептал он, что есть силы выталкивая из головы ненавистный уже голос. — Я справлюсь с Девчонкой и Хрофтом.
— Я попытаюсь… помочь, но купол поглощает… магию так жадно, что я… едва могу сейчас… говорить с тобой. Он не растет, но… набирает силу. Ему нужно больше магии. Скажи об этом… Хедину, когда вернешься. Пусть он не пытается… сам снять купол. Он может потерять слишком много сил… Это будет на руку тем… кто ведет эту девку Рунгерд.
— Слуги Хаоса?
— Да… Они ждут часа, чтобы ударить… по Новым Богам… Не дай Хедину… приблизиться… к куполу, — последние слова волшебница произнесла так, будто каждый звук был для нее пыткой.
— Хорошо, — отозвался Хаген, радуясь, что может прекратить этот мучительный для них обоих разговор. — Обещаю. А теперь уходи и не трать силы.
— Я попытаюсь… пробить купол снаружи… Будь осторожен, мой мальчик.
Он тотчас почувствовал, что она отступила. Пульсирующая боль за правым глазом исчезла. И теперь он мог обдумать слова волшебницы. Он решил, что передаст их Хедину слово в слово, за исключением, пожалуй, нравоучительного совета укротить свою злость. Ярость была лучшим источником силы, и теперь тан не предпринимал попыток погасить бушевавшую в его душе стихию. Он не собирался прощать Хрофту его предательство, он почти ненавидел Отца Дружин.
Волшебница сказала, что Девчонка хитра и задумала что-то такое, чего он не в силах предвидеть. Тан усмехнулся. Что бы ни задумала самонадеянная смертная, он сумеет преподать ей урок. Не зря же он всю свою жизнь был учеником Хедина — хитрейшего, умнейшего, осторожнейшего из Магов Поколения. Эти качества помогли Хедину стать одним из Новых Богов. И Хаген изо всех сил старался думать, как его Учитель. Но то, что произошло дальше, не укладывалось ни в какие рамки.
Он ждал засады, хитрых ударов, скрытых в лесной чаще лучников. Чем еще могла удивить его деревенская простушка, каким-то чудом заманившая в свой лесной лагерь полторы сотни людей?
И все же он был несказанно удивлен, когда перед ним появились они. Полторы сотни. Одетое как попало, в нагрудниках, кольчугах, армяках, странных куртках и слишком узких плащах, убогое воинство Хрофта и его девки двинулось навстречу людям тана так, словно было неуязвимо для копий, стрел и мечей. Бедняги напоминали балаганных ряженых. И Хагена невольно кольнуло холодной иглой недоброе воспоминание — такое же нелепое и смешное воинство Брана Сухая Рука.
Здесь неоткуда взяться магии, напомнил себе тан. Купол выбрал все, и Девчонка так же уязвима, как все простые смертные. Но мерно двигавшееся навстречу тысяче Хагена смехотворное воинство производило странное впечатление. Воины недоуменно смотрели на тана, ожидая сигнала к атаке.
— Земля и люди! — крикнула Девчонка. И этот клич словно ножом полоснул хединсейского тана.
— Земля и люди! — подхватили остальные. И полторы сотни ряженых, что звали себя теперь воинством Одина, перешли с шага на отчаянный бег.
Девушка взмахнула рукой, и Хаген заметил на ней нагрудник из кожи снежной змеи. Тот самый нагрудник, что сделал себе Хрофт, когда они вместе выступили на стороне Хедина против прежних хозяев Упорядоченного. Они вместе убили эту змею. И вид темной изумрудной чешуи, напоминавший о преданной дружбе, поднял в душе Хагена новую волну ярости.
Послушные его приказу, люди бросились в атаку. Уже вот-вот обрушатся на пестрые ряды лесного воинства мечи хединсейцев.
— Ложись, — крикнула Девчонка, и ее ряженые все как один самым жалким образом растянулись на земле.
И каково же было удивление Хагена, когда в ближайшем лесу что-то защелкало и зарокотало. И первые ряды его войска словно натолкнулись на неведомую стену. Будь у тана хоть немного сил, он заметил бы засаду магическим зрением.
Но сейчас, казалось, собственные глаза подводили его. Он не видел стрел или пущенных из пращи камней, но его люди падали один за другим. И на их одежде расцветали алые пятна. И тан потрясенно наблюдал, как один за другим его воины ложились на землю, следуя примеру неприятеля, чтобы защитить себя от невидимых жал. Казалось, они никак не могли поверить, что их тан, сам Хаген, мог попасться в ловушку и не сумел защитить своих людей.
— Не сметь! Вперед! — в бешенстве орал он, на бегу со всей силы пнул в бок упавшего воина и стрелой рванулся туда, где лежал на земле вражеский отряд. Треск и грохот прекратились в одно мгновение. Видимо, подумал Хаген, купол действительно быстро поглощает магию. И даже сам Хрофт не способен противостоять ему. Приободрившиеся воины тана бросились на врага. И, как признался себе Хаген, новые соратники Хрофта сражались отчаянно, как берсерки. Они ловко вскакивали на ноги и уверенно отражали удары хединсейских мечей. Но все же люди Хагена теснили их, заставляя отступать все дальше. Воодушевленный тан вскочил на небольшой пригорок и собирался уже отдать новый приказ, как земля под его ногами вспучилась и рванулась куда-то вперед. Тан кубарем скатился с пригорка, который в одно мгновение превратился в огромного стального клопа, с зеленых, кое-как заплатанных боков которого лениво отваливались куски до поры скрывавшего его дерна. Чудовищная машина, ревя и разрывая землю, выбралась из неглубокой ямы и заворочалась, давя воинов тана. Сам Хаген едва избежал ее ужасающих длинных колес. Он вскочил и попытался вонзить меч в броню. Известный всему Хьёрварду и сопредельным мирам Голубой клинок пропорол толстый лист стали. Хаген рванулся, пытаясь вытащить меч, но напрасно — Голубое лезвие победы намертво стиснули железные челюсти механического чудовища. Разразившись проклятьями, Хаген бросил меч, снова едва успев увернуться от неистово ворочающегося механизма, поднял клинок одного из погибших воинов и сумел отразить сильный удар противника в рогатом шлеме. Тот был искусен, но не слишком силен. И Хаген ловко парировал выпад, другой. Молниеносное движение — и его меч угодил в плечо врагу. Противник вскрикнул высоким, немужским голосом, но тотчас с рычанием бросился на тана. Хаген знал, как воспользоваться тем, что его противник теряет самообладание. Оставалось лишь покончить с ним и попытаться достать Девчонку. Та вскочила на броню стального клопа следом за высоким альвом в зеленом плаще, с удивительной точностью посылавшего стрелу за стрелой в самую гущу боя, умудряясь не задеть своих. Хаген приготовился к новой атаке воина в рогатом шлеме. Поворот, выпад. И с ним будет покончено. А потом…
Он не успел схватить ускользавшую мысль.
— Ландхильд, — крикнула Девчонка, — вниз!
Противник Хагена рухнул как подкошенный одновременно с тем, как Дечонка метнула в толпу какую-то склянку. Оглушительно грохнуло, полыхнуло, накрыло волной пыли, земли и горячего воздуха. Тан упал. На него навалилось беспамятство.

Первым, что почувствовал хединсейский тан, когда сознание вновь вернулось к нему, были веревки. Крепкие веревки и ремни, стягивавшие руки и ноги, опутавшие все тело. Он понял, что лежит на траве. Но с удивлением обнаружил, что под голову ему подложен свернутый плащ, раны его промыты и перевязаны, а над ним между деревьями растянут полог, защищающий от беспощадных лучей солнца.
Хаген приоткрыл глаза и огляделся. И сердце тотчас сжалось от горечи, потому что он увидел своих людей. Большей частью пленных. Но невдалеке ровными рядами лежали накрытые плащами мертвые. И среди множества плащей хединсейцев лишь изредка виднелись разноцветные пятна — плащи или куртки погибших врагов.
— Как ты чувствуешь себя, тан Хаген? — тихо спросил кто-то, все это время сидевший немного поодаль, прислонившись спиной к вековому дубу, древнему, как и он сам, мощному, крепкому, но хранящему на себе следы многих непогод.
— Как ты смеешь спрашивать меня, как я себя чувствую? — огрызнулся Хаген. — Неужели у тебя не осталось ни капли совести, Старый Хрофт?
— У тебя, верно, болит голова, — продолжал Отец Дружин, оставаясь все в той же позе. Повинуясь едва заметному наклону его головы, на траву рядом с таном присела высокая крепкая белокурая дева с умело перевязанным плечом и здоровой правой рукой подала Хагену фляжку.
— Пей, — проговорила она.
Тан отвернулся, не желая принимать подачек от предателя.
— Пей, это не яд, — повторила воительница, — я не какая-нибудь глупая гусыня, чтобы травить тебя. Когда моя рука снова будет здорова, а ты избавишься от веревок, мы закончим наш поединок.
Тан окинул взглядом фигуру ангханки. Она избавилась от части доспехов и своего рогатого шлема, но теперь тан узнал своего противника. Он презрительно скривился, чувствуя, как его шею заливает краска стыда. Его сумела взять в плен какая-то… варварская девка.
— Давно ли ты воюешь бабьими руками, Владыка Асгарда? — не желая отвечать той, что все еще протягивала ему фляжку, обратился тан к Хрофту. — Или настоящие воины, у которых достаточно гордости, не хотят встать на сторону предателя?
Ландхильд вскочила и занесла руку, чтобы ударить тана, но остановилась, даже в ярости не позволив себе бить пленного.
— Все несколько сложнее, Хаген, — заговорил Хрофт, жестом отпустив разгневанную Ландхильд, которая тотчас исчезла. — Я тоже поначалу думал, что все можно решить только мечом и честью. Но в борьбу вступили силы, которые больше полагаются на интриги и ловушки. И, как ты видишь, я угодил в одну из них. И только потому, что хотел защитить то, что мне дорого.
— А что может быть дорого такому, как ты, Древний? — запальчиво воскликнул Хаген. — Например, дружба или память о битвах, где мы сражались бок о бок? А может, ты просто променял все это на смертную девку? Ради нее ты обрек на мучительную смерть сотни чародеев, ведьм и колдунов, заставил биться в агонии тысячи существ, что не могут выжить без магии? Для этого ты поставил под угрозу весь миропорядок? Ради девки?
— Не искушай судьбу, Хаген, — едва сдерживая гнев, проговорил Отец Дружин. — Я старался быть верным другом. Но она — большее. Она — Древняя. Я не знаю, чего хотят добиться те, кто вернул ее из чертогов Демогоргона, но она здесь. Пойми, Хаген, здесь. Со мной. И я буду защищать ее, пока она не вспомнит всю нашу прежнюю жизнь, пока снова не станет богиней. Тогда мы выйдем из-под купола и спрячемся в одном из миров. Но сейчас она всего лишь смертная. И я не могу позволить тебе или кому-то еще забрать ее снова.
В словах Владыки Асгарда было столько жара и чувства, что Хаген невольно поразился перемене, что произошла в нем. Тот, кто сидел рядом, походил на Хрофта и статью, и лицом, но что-то новое, чего раньше не было — или Хаген просто не замечал этого, — теперь бросалось в глаза любому. Старый Хрофт больше не был Старым. Обретя надежду и родную душу, он словно вернулся на эоны назад, в свой Асгард, гордо венчавший главу юного мира.
— Я прошу только выслушать меня, Хаген, — терпеливо проговорил Хрофт. — Я прошу времени. Скажи Хедину, чтобы ни он, ни кто-то другой не совались пока под купол. Это опасно. Я знаю мощь этого заклятья, и если Хедин из-за него потеряет силу, враги Равновесия тотчас воспользуются этим. Я знаю, в чью ловушку попал. Знаю, что даже сейчас, среди моей собственной армии, есть предатель. Но я не знаю, ни кто он, ни какую цель преследуют те, кто руководит им.
— Кто? — сурово спросил Хаген.
— Брандейцы, — отозвался Хрофт.
— Уверен?
— Да, — Отец Дружин не стал тратить время на лишние слова. — Просто передай Хедину, мне нужно время и, возможно, помощь.
— Ты просишь о помощи после того, как твоя девка забрала жизни стольких доблестных воинов? Как я посмотрю в глаза их женам и сыновьям, когда вернусь на Хединсей и скажу, что их отцы и мужья погибли в схватке с той, кого я теперь помогаю защитить?
— Что ж, ты уже обдумываешь такую возможность, — спокойно заметил Хрофт. — Я не прошу тебя делать то, что ты считаешь глупым или неправильным. Передай мои слова твоему Учителю. Я попался в ловушку. Пусть он будет осторожен. Слуги Хаоса свили вокруг Рунгерд такую плотную и запутанную сеть, что мне трудно разобраться, чего они от нее ждут. Но я знаю, что купол стал для них неожиданностью. Возможно, Хедин сумеет найти способ использовать их замешательство в своих целях. Хедин знает, каково это — терять тех, кем дорожишь больше всего на свете. Надеюсь, он поймет.
— А если они ждали именно этого? — мучимый сомнениями, спросил тан. — Если слуги Хаоса ждали, что ты дашь им в руки новое оружие против Хедина? До того, как ты поставил этот проклятый купол, никто, кроме Создателя, даже Хедин, не знал, что можно по собственной воле закрывать и открывать для магии миры или их части. Мы все привыкли к тому, что есть миры, где магия существует, и есть те, где ее нет и не может быть. А теперь оказывается, что, обладая твоим Древним заклятьем, кто-то может закрыть мир, где, скажем, в этот момент бьются с врагами Упорядоченного Хедин и Ракот. Кто-то может отнять силы у Богов Равновесия…
Собственная мысль так поразила Хагена, что он замолчал, настолько ужасно было то, что представилось его мысленному взору.
— Этого заклятья нет, Хаген, — отрезвил его Хрофт, — у меня был только отрывок, не слишком большой и действенный. И мне пришлось отдать часть своей жизни, чтобы заставить его работать хотя бы так, в четверть силы. Всего заклятья не знает никто. В этом весь Создатель. Старик всегда был большим насмешником над такими гордецами, как мы, хединсейский тан…
Хаген хотел спросить еще что-то, но тут послышались легкие шаги, тонкая тень упала под ноги тану. Девчонка остановилась перед ним, уперев руки в бока.
— Он уже пришел в себя? — глядя в лицо Хагену, спросила она у Хрофта. — Значит, пора в путь. Вставай, тан Хаген, тебя ждут дома. Я помню прекрасные башни Хединсея, наверняка ты уже соскучился по ним, тан?
— Отчего ты не сидела дома, как положено женщине? — огрызнулся Хаген.
— Я хотела этого, тан. Хотела жить в кругу семьи, окруженная любовью и защитой. Но у меня не было дома, — нарочито ласковым, ядовитым голосом ответила Руни. — Мои близкие ушли воевать под твоими знаменами. Твой Учитель, Хедин, Познавший Тьму, обещал мне вернуть моих братьев и отца. Но так и не сдержал своего слова. И тогда я решила поговорить с ним. Чтобы поговорить с богом, нужна сила. Так я и стала Девчонкой. Твой Учитель клялся людям, что станет их богом, а сам плевать хотел на смертных. Его заботит… Равновесие. А мы — только песок на ободе колеса Упорядоченного. Пыль. Я хотела вернуть Хедину его обещание. Видишь, к чему приводят ложные клятвы? Уходя, ты, тан, наверняка обещал своей жене, что вернешься. Вот и не искушай провидение, иди домой. Уводи своих людей и не возвращайся. Да, я все еще хочу встретиться с твоим Учителем, но не для того, чтобы назвать его лжецом. Нам, смертным, не понять божественного. И я была глупа, когда думала иначе. Я хочу лишь защитить моих людей и попросить твоего Учителя, чтобы он вернул в другие миры тех, кого чья-то злая воля выдернула из родного мира, чтобы бросить в чужую войну. Ты не враг мне, тан, и мне жаль, что пришлось забрать жизни твоих людей. Но иначе было нельзя. Ты же не будешь лгать мне, что пощадил бы нас, если бы я не решилась ударить первой?
Хаген бросил на нее испепеляющий взгляд.

Обратный путь был долог и унизителен. Хрофт хотел посадить Хагена в седло, но тан настоял, чтобы его вели вместе с его людьми. Их конвоировал лишь небольшой отряд. Девчонка ехала молча. Хрофт пару раз пытался заговорить с таном, но тот замкнулся в угрюмом молчании, погруженный в свои мысли. Похоже, они все угодили в чью-то ловко расставленную паутину.
На самой границе купола Рунгерд и Отец Дружин спешились. Воины тана один за другим пересекали невидимую черту, отделявшую прежний Хьёрвард от Земли смертных. Девушка подошла к Хагену. И тот заметил, как в ее руке блеснул нож. Дикая ярость проснулась в груди Хагена. Он ведь едва не проникся жалостью к предателю Хрофту и наглой деревенской выскочке. И, как оказалось, не стоило доверять каждому их слову. Девчонка обещала отпустить их живыми, но нож в ее руке говорил о другом.
Хаген приготовился дорого продать свою жизнь. Даже связанным он мог постоять за себя.
— Не надо, тан, — проговорила Рунгерд. — Я не собираюсь убивать тебя. Но у меня есть для тебя прощальный подарок. Ты узнаёшь этот нож?
Да, Хаген узнал его тотчас, и узнал бы из тысячи. Нож, что он передал Брану в дар от Старого Хрофта. Нож, которым Бран отнял у него жизнь.
— Знал бы ты, — словно читая его мысли, проговорила девушка, — как я хотела вонзить это лезвие тебе в горло, когда услышала, что сам тан Хаген ведет на мой порог свое войско. Но я не хочу повторить судьбу прежнего хозяина этого ножа. Я выбираю жизнь рядом с тем, кого люблю. И, да простит мое предательство старая Элга, я не стану во имя мести пятнать твоей кровью это лезвие. Возьми. Пусть он напоминает тебе, что ты один из нас, смертный.
Она легко разрезала веревки на руках Хагена и вложила ему в ладонь нож.
— И еще… — проговорила она задумчиво, — сперва думала оставить и себе на память о тебе какой-нибудь подарок, но…
Рунгерд протянула Хагену Голубой меч.
Тан настороженно принял его, ожидая подвоха.
Девушка повернулась и пошла к своим. Хотя Хагена держали на прицеле сразу несколько бойцов Руни: высокий альв целился в него из лука, пара нелепо одетых чужаков сжимала в руках маленькие металлические штуки, которые, как уже успел удостовериться Хаген, легко и далеко выплевывали смертоносные зерна металла, еще один навел на тана какой-то широкий раструб — и все же в голову хозяина Хединсейской крепости пришла шальная мысль. Один удар Голубого меча. Один молниеносный отблеск ножа. И с Девчонкой будет покончено. И никакие силы Хаоса, ни Старый Хрофт, ни кто-то из ее воинов не сумеют ее защитить.
Хаген напрягся, приготовившись к последнему рывку. Но понял, что не сможет ударить в спину.

Глава 10

Попытка поговорить с Хагеном отняла слишком много сил. Волшебница чувствовала, что, если чуть промедлит и задержится возле купола лишнюю минуту, от ее и без того призрачной оболочки не останется ничего, что могло бы служить хоть каким-то приютом неприкаянному духу. Она хотела перенестись подальше отсюда. Туда, где жадные невидимые щупальца купола не дотянутся до нее, выпивая последние силы. И не могла. Потому что для того, чтобы шагнуть через пространство, требовались не только заклятья Перехода, необходимо вспомнить то место, куда хочешь попасть. Переместиться туда, где ты до этого не был, могли немногие. И волшебница с горечью поняла, что помнит очень мало. Она помнила площадку, где Хаген тренировал сына, помнила ровный изумрудный склон рядом с лагерем Девчонки, помнила еще пару мест, где была совсем недавно. И порой вспыхивало на мгновение другое воспоминание: цветущий сад, узкая дорога на вершину холма, и чья-то горячая и широкая ладонь, сжимающая ее руку, и семь ветров, сплетающих невидимые струи над головами идущих. Она хотела вспомнить еще хоть что-нибудь. Но дальше память становилась похожей на густой и вязкий сок первого одуванчика. Она не желала отдавать ни капли прожитого. Какое-то время назад волшебница смирилась с тем, что не смогла вспомнить собственного имени. Что-то, названия чему она не знала, не пускало ее к самой себе. Порой она даже сомневалась, жила ли когда-нибудь.
Но все сомнения улетучивались, когда она думала о нем. О Хедине. Она не могла даже припомнить его лицо. С трудом, по паутинке вытягивая из цепких лап беспамятства мелкие черты: волевой рисунок рта, внимательный взгляд серо-зеленых глаз и — волшебница улыбнулась своей победе над молочно-белой трясиной изменившей памяти — едва различимые светло-желтые веснушки во внешнем уголке нижних век. Видимо, в той, прошлой жизни, о которой она так мало помнила, она часто видела его лицо достаточно близко, чтобы запомнить это.
Защитить Хедина стало для нее теперь единственной целью. Наверное, были и другие. Но она больше не помнила о них. Она помнила Познавшего Тьму, и он оставался единственным, что отделяло волшебницу от сумрачного мира, куда тянула ее умирающая память. Защитить Хедина значило — существовать. Пусть облаком, кольцами колдовского тумана, но жить.
Безымянная не стала пытаться припомнить место, куда могла бы отправиться. Она просто раскинула руки, мгновенно ставшие крыльями, и отлетела на почтительное расстояние от купола. Туда, где его зов был не так силен и тянущая сила почти не ощущалась.
Там она вновь приняла облик облачной женщины. Отчего-то в этом призрачном, но все же похожем на человеческий виде ей было спокойней всего. Волшебница сосредоточилась, выбирая в окружающем пространстве невидимые нити силы, потянув за которые она могла бы пополнить собственные запасы колдовской мощи. Сейчас ее сил не хватило бы даже на то, чтобы сказать тану Хагену пару фраз. Ей оставалось лишь надеяться, что хединсейский тан прислушается к ее словам и не наломает дров. Потому что, если он не вернется из-под купола, ей не с кем будет передать весточку Хедину. И тогда Познавший Тьму непременно попробует сам снять купол.
Сила восстанавливалась медленно, но едва Безымянная почувствовала достаточно, она принялась за исполнение обещанного Хагену. Заклятье за заклятьем, удар за ударом она пыталась пробить невидимую стену, отделявшую от остального Хьёрварда маленький мирок Хрофта. Стена не поддавалась. Дни сменялись бездонными ночами, но единственное, чего ей удалось добиться, это чувства полной опустошенности и ощущения собственного бессилия. Напрягая память, которая была более милостива к магу, чем к женщине, и заклятья отдавала легче, чем картины прошедшей жизни, развоплощенная пробовала все более мощное колдовство, порой вливая в него едва ли не последние капли волшебства. После таких ударов приходилось долго восстанавливаться, тянуть магию из окружающего ее мира.
И, видимо, в один из таких моментов, когда вся ее сила без остатка ушла на очередную тщетную попытку пробить брешь в колдовском куполе, она и пропустила появление противника. Ударом чудовищной мощи ее отшвырнуло в сторону, рассеивая. Бурая клякса чужого колдовства, невидимого глазу простого смертного, но ясно различимая глазами мага, распласталась по поверхности купола. Тысячи магических жал впились в невидимую преграду. И Безымянная тотчас почувствовала, как купол пожирает их, жадно, быстро.
Но волшебницу поразила не внезапность удара, не то, что купол так просто расправился с сильнейшим заклятьем Разупорядочивания, а то, что слуги Хаоса — а их руку теперь трудно было не узнать — пытались пробиться через купол точно так же, как и она сама. А ведь развоплощенная была уверена, что силы Хаоса — на стороне Девчонки. Похоже, Старый Хрофт помешал не только Хедину.
Волшебница предпочла не вмешиваться, скрывшись за пеленой заклинания Невидимости. И некоторое время злорадно наблюдала, как скрытый за пределами мира противник бьет изощреннейшими заклятьями, щедро питая купол своей силой. Пока единственное из ее заклятий, которому удалось преодолеть купол, позволило ей, пусть немного, поговорить с Хагеном.
Но тана под куполом уже не было. Для такой крошечной войны он потерпел оглушительное поражение. И теперь наверняка держал ответ за него перед своим Учителем. И волшебница лишь досадливо хмурила брови, думая о тане. Видимо, зря было потрачено столько сил на разговор. Хаген не сумел сделать правильных выводов. Он и раньше без подсказки Хедина мало до чего мог додуматься сам. Главное, чтобы не забыл передать ее слова богам.
Хотя теперь волшебница понимала — едва ли купол был той самой ловушкой, что задумали брандейские чародеи. Их, похоже, немало удивило сделанное Хрофтом. Иначе зачем пытаться пробить купол? Их собственная игрушка, смертная Девчонка, умудрилась обвести вокруг пальца хитрейших во всем Упорядоченном. Призрачная волшебница рассмеялась своим мыслям. Слуги Хаоса попались в собственную ловушку и теперь, видимо, мучились неизвестностью, не в силах заглянуть под купол и узнать, что там происходит. Хрофт и Девчонка были для Хаоса теперь так же недоступны, как и для Новых Богов. Но волшебница верила: Хедин придумает, как восстановить Равновесие, ведь именно для этого Упорядоченное выбрало его своим богом.
Волшебница решила, что самое время незаметно исчезнуть. Бессмысленные попытки сил Хаоса пробить хоть крошечную брешь в куполе больше не развлекали ее. А тан Хаген наверняка уже вернулся в свою крепость, и, если все сложится благополучно, ей удастся выспросить у него о творящемся в закрытом мирке, где остался Хрофт.
Развоплощенная уже видела мысленным взором площадку, где уговаривала тана переговорить с Хрофтом, ее сотканные из тумана руки уже порхали в воздухе, связывая в сложный узор тонкие нити заклинания. И в этот момент противник решился на неожиданный, хотя и разумный ход. Бестелесная колдунья заметила, как вместо разрушающих заклятий, прорастая сквозь небесный хрусталь купола, плетется та самая волшба, что позволила ей связаться с Хагеном.
У Хаоса есть помощник! Мысль поразила ее настолько, что волшебница разметала рукой недоплетенное заклятье, и между ладонями будто сам собой набух огненный шар.
Чародеи пытались связаться с кем-то, кто остался там, под куполом. Видимо, он не мог обратиться к хозяевам сам, потерял силу, лишился магии. Но если они знают, кого звать, то уже через несколько мгновений будут знать больше, чем она, даже, возможно, больше, чем Хедин. А знание в этой странной маленькой войне, способной стать началом большой беды, значило больше чего бы то ни было.
Хаоситы вот-вот получат то, что может стать козырем в их игре. Волшебница не могла допустить этого. Клубок огня ударил в центр искусной вязи заклятья. Она была уверена, что тот, кто плел его, совсем рядом. Просто, так же как и она, в целях защиты скрывался за пологом невидимости. Теперь интригану придется сбросить покрывало морока. Тогда они встретятся лицом к лицу.
Огненное облако, окутавшее, казалось, полнеба, росло. И волшебница разглядела в нем небольшую сферу, которую не тронул колдовской огонь. Кипя яростью, она запустила еще один шар пламени прямо в эту сферу, а следом — довольно сильное заклятье, которые должно было расщелкнуть скорлупу защиты невидимого пока еще врага.
Сфера лопнула, но в ней оказалась вторая. Противник по-прежнему оставался невидимым, зато сама волшебница выдала себя и теперь решила не тратить сил на скрывающие заклятья. Изящным мановением руки она разорвала покров невидимости и приготовилась отразить удар. В том, что ее противник невероятно силен, она не сомневалась.
Однако удара не последовало. Тот, чей внимательный, хоть и незримый взгляд чувствовала на себе призрачная волшебница, не спешил продолжить заклинание, что позволило бы через купол поговорить со шпионом. Видимо, не желал называть волшебнице его имени.
Вместо этого она услышала далекий, ласковый и почтительный зов. Кто бы из чародеев Брандея ни скрывался сейчас за щитом невидимости, он решил действовать не силой, а словом.
Он начал с приветствия. И волшебница ответила на него. Он попросил открыть ему путь для разговора, который не требовал бы столько сил от обеих сторон. Развоплощенная признала его правоту и в этом.
И мощный и густой бас прорвался прямо к ней в мысли, мгновенно расширив тоненький магический ход до широкого коридора, по которому слова противника потекли оглушающим потоком.
— Я рад видеть тебя, — прогудел незнакомый голос. — Пусть и не такой, как прежде. И мне не составляет труда разглядеть, что ты лишилась не только своей телесной оболочки. Неужели Хедин, Познавший Тьму, не сумел найти для тебя тело и помочь вернуть то, что ты утратила?
Легкая насмешка в голосе говорившего с ней заставила волшебницу зло переплести пальцы, чтобы удержаться от попытки нанести удар.
— Я не желаю говорить с тобой, слуга Хаоса, и если ты надеешься, что я помогу тебе вытащить из-под купола вашего прихлебателя и Девчонку, ошибаешься. Я не пошевелю и пальцем.
Она хотела поразить наглеца тем, как много знает о происходящем, и воспользоваться замешательством. Но это не сработало.
— Не торопись, — ласково прогудел голос. — Ты ведь еще не знаешь, что мы готовы предложить. И, поверь, пока еще Безымянная, мы способны дать многое, наши возможности безмерны…
— Настолько, что вы не в состоянии пробить Хрофтов купол, хотя под ним как минимум двое ваших слуг, — ядовито парировала волшебница. — Кстати, насколько дешево вы купили тех, кто шпионит для вас в лагере Девчонки? Чем нынче платят за предательство?
— Силой, — ничего не скрывая, словно это было до смешного очевидным, ответствовал голос.
— Представляю, как сейчас он благодарит вас за такой подарочек, — насмешливо бросила колдунья, — когда его ломает купол. Не боитесь, что ваш раб может предать тех, кто не сумел защитить его от этой боли? Думаю, он сильно раскаивается в том, что продался так дешево.
— Ты ошибаешься, развоплощенная, — ответили ей. — Силу, полученную в дар, терять совсем не больно. Купол причиняет страдания лишь тем, в ком сила течет по жилам вместе с кровью. И если он страдает — то из-за собственной природной магии, а не подарка Хаоса. Силу, что мы дали ему, терять так же легко, как костыль. Больно не выпустить его из руки, а падать, лишившись поддержки. А поддержка порой так нужна… Тебе ли не знать, преданная собственной памятью…
— И кто-то согласился предать друзей ради этой… поддержки? — фыркнула волшебница, не доверяя ни единому слову невидимого собеседника. — Признайтесь, как вы заставили его служить?
— Мы предложили — заметь, только предложили — чуть больше силы. Не мы заставили… того, чьего имени мы не желаем пока назвать, шпионить. Это сделали его собственные вина и зависть. В каждом из нас есть трещина, маленькая, но мучительно ноющая ранка. И мы лишь предлагаем средство от боли.
— Если ты хочешь посулить мне больше силы — не утруждай себя, — надменно бросила волшебница. — Я была достаточно сильна при жизни и сейчас не растеряла мастерства. И хватит одного заклинания, чтобы сорвать маску с твоего лица.
— Для заклинания нужно время, — равнодушно, но с легкой тенью угрозы произнес невидимый собеседник. — Ты уверена, что окажешься быстрее нас?
— Ты желаешь испытать мое искусство? — Дух взмахнул руками, облачное платье волшебницы стало грозовым, в пальцах засверкали молнии.
— Остановись, — вспыхнул в мыслях молниеносный ответ. — Мы не желаем сражаться с тобой и признаём, что ты сильна. Поверь, никто и не собирался предлагать тебе магическую силу. Но есть то, что может унять твою боль. И мы можем предложить тебе это. Только предложить… И ты вольна отказаться.
— Что же? — надменно произнесла она, продолжая перекатывать с ладони на ладонь клубок оранжевых и золотистых молний.
— Имя и тело, — пророкотал голос. — Мы и благо Великого Хаоса можем вернуть тебе все, что ты потеряла. Твою память. Ведь ты желаешь этого? Желаешь больше всего на свете? Снова стать собой? Узнать, кто ты? И отчего лишь Хедин держит тебя здесь?.. Нужно просто сказать: я согласна. И страданиям придет конец.
Голос обволакивал, становясь все глуше и тяжелее, словно наливаясь густым медом. Волшебница почувствовала, как слабеют руки.
— Маленькая трещинка будет залечена, и твоя душа перестанет страдать, — продолжал голос, но в голове, куда он так бесцеремонно ворвался, уже созрело решение, которое было тотчас озвучено.
— Пусть твой Хаос сожрет тебя! — выкрикнула волшебница, посылая пучок молний в сферу, где прятался искуситель. Тотчас, не теряя драгоценных секунд, принялась возводить вокруг себя колдовской щит. И успела вовремя. Противник окатил ее градом едких капель, которые медленно сползли вниз по невидимому щиту, не сумев найти пищу. Следом за ними ударили две мощных магических стрелы. Одна вонзилась в щит, проделав в нем крошечную брешь, и еще не успела раствориться, когда другая, посланная следом, прошила первую и пробила защиту волшебницы, так что та разлетелась с легким стеклянным звоном.
Но Безымянная не зря была уверена в собственных силах. Третью стрелу, превосходящую по мощи первые две, она встретила на полпути сотканным из тончайших колдовских паутинок зеркалом, и сверкающее острие, созданное из чистой энергии, ударило в небесно-голубую поверхность зеркала и ушло вниз, в сторону купола, о который мгновение спустя раздробилось на миллиард растерявших свою грозную силу искр.

Глава 11

Хедин задумался. Так глубоко, что не видел, как, молча поклонившись, вышел Хаген, которого потребовали дела крепости. И как тот вернулся через некоторое время и застыл рядом в той же позе: руки скрещены на груди, сумрачный взгляд устремлен в пол. Хаген мучительно переживал свое поражение, и у Познавшего Тьму не было слов, чтобы его утешить. И не было желания эти слова отыскать.
Он полагался на Хагена. Тот знал это и наверняка приложил максимум усилий, чтобы оправдать возложенные на него надежды. Однако зло, затаившееся под куполом, сумело одержать победу над учеником Хедина.
И Хедин в очередной раз поразился уязвимости в закрытом мире того, кто в мире магии может считать себя почти всемогущим. Первым порывом было попытаться снять купол, но Познавший Тьму всегда славился осторожностью. Сказанное бесплотной волшебницей вполне могло оказаться правдой: самонадеянная попытка избавиться от купола в одиночку могла стоить Хедину слишком больших усилий. Он был уверен, что в любом случае сумеет восстановить силы, но на это потребуется какое-то время. Время, когда каждый из врагов — а их у Новых Богов Упорядоченного все еще оставалось более чем достаточно — может нанести сокрушительный удар.
Хедин не пожалел времени, выспрашивая Хагена. Тан постарался рассказать все до мельчайших деталей. И не будь это Хаген, Познавший Тьму отказался бы поверить многому из того, что он поведал. В закрытом мирке, созданном Хрофтом для своей спящей богини, не было магии, но была сила. Сила, двигавшая железных клопов и вложившая в руки людей странное оружие. По всей видимости, брандейцы уверились, что смогут держать Девчонку в узде и управлять ею. Но Хрофт разрушил их планы, возведя купол. Или нет, и чародеи Брандея только этого и ждали? Знали о данном Создателем заклинании и ждали часа, когда Хрофт увидит в Девчонке Древнюю и попытается защитить? В таком плане было слишком много «но», чтобы приписывать хитроумным слугам Хаоса столь несовершенное творение. Они создали бы комбинацию с меньшим числом неизвестных. Что-то более надежное, более верное. Брандейцы никогда не полагались на удачу и тщательно рассчитывали каждый шаг. Возможно, и в плане, центром которого была Девчонка, присутствовал точнейший расчет, но маги Брандея, равно как и Боги Равновесия, не сумели предугадать действий Хрофта и его подруги. По отдельности они были предсказуемы и просты. Хедин знал смертных, все их слабости и грешки, но даже не представлял, какую страшную смесь, неведомую ни одному алхимику, могло дать соединение в одном телесном сосуде человека и бога, точнее — богини и смертной женщины. Чем Хедин никогда не мог похвастаться, так это тем, что знал женщин. Но выяснилось, что Хрофта он тоже не знал. Старый Хрофт оказался лишь небольшой надводной частью огромной ледяной глыбы по имени Древний Бог Один. И Хедин укорял себя, что никогда не пытался узнать больше о том невозвратимом времени, когда Один и асы властвовали над людьми и всем живущим. И только по тому, как яростно пытался Хрофт защитить единственное, что сейчас связывало его с тем временем, Хедин наконец понял, какая страшная тоска терзала Отца Дружин все это время, какое невыносимое страдание пожирало день за днем его душу. Он сам не понял бы этого, если бы не потерял Сигрлинн. Разве не решился бы Хедин на что угодно, лишь бы вернуть ее? Пожалуй, да. Решился бы без сомнений и колебаний. Так же как решился Хрофт. Он тоже, наверное, попытался бы укрыть тех, кого любил, в одном из самых дальних миров, желая их спасти и направить на ложный путь свору преследователей. Но Хедин знал, что Хаос никогда не отпустит то, что считает своим. А значит, сколько бы Хрофт ни прятал девушку, их постоянно будут искать, будут гнать…
И чем дальше Познавший Тьму думал об этом, тем яснее понимал, что придется уступить Ракоту, который настойчиво предлагал решить дело силой. Потому что Хрофт не остановится. Во всяком случае, он сам бы не остановился. И кто знает, что еще из Древнего колдовства припасено у Отца Дружин.
Хедин ждал, что его ученик вызовется пойти вместе с Ракотом, чтобы отомстить за поражение и позор, но Хаген молчал. Он тяжело восстанавливал потерянные под куполом силы, и, видимо, никакая гордость не могла заставить хединсейского тана вновь вступить в закрытый мир.
Возможно, поэтому Хаген возмутился, когда Ракот объявил, что поведет за собой в Землю смертных не людей, а собственную магическую армию.
— Это… глупость, — задохнувшись от негодования, проговорил Хаген, выдержав прямой и грозный взгляд Ракота. — Магические твари не проживут под куполом и получаса и все это время будут страдать. Я видел, как мучился тот, похожий на медведя, которого ты сотворил, чтобы проверить на нем силу купола. Этот бедняга вырвал собственные кишки. Любое существо, созданное колдовством, погибнет мучительной смертью, не преодолев и трети пути до лагеря Девчонки.
— Хаген прав, — поддержал ученика Хедин. — Едва ли нам удастся выманить Хрофта и девушку к самому краю купола, чтобы ты мог войти туда со своей рукотворной армией. Возможно, тебе стоит взять с собой больше людей.
Ракот нехорошо усмехнулся.
— Ты, друг мой, всегда был склонен переоценивать людей. — При этих словах Ракота Хаген нахмурился, но промолчал. — Там, под куполом, возможно, подобное и можно победить подобным. Но мы с тобой Маги, а любой Маг знает, что следует использовать элементы, находящиеся в противофазе, и нет лучшего средства против людей, чем нелюди. Не беспокойся, я не собираюсь опуститься до некромантии, не настолько глуп, — ответил Ракот на выраженное одним взглядом Хедина беспокойство и продолжил: — Твой ученик полагает, что магические существа не сумеют выдержать под куполом долго, но нам и не нужно много времени. Молниеносный выверенный удар вернее изнурительной осады, если цель невелика.
— Но от края купола до лагеря восемь часов быстрого марша, — напомнил Хедин. — В лучшем случае ты придешь один. Хотя не сомневаюсь, что и в одиночку сумеешь наделать шума, но мы даже не знаем, сколько сил у тебя останется и как отнесется к тебе купол. Не пришлось бы Хагену и его людям отправляться туда, чтобы спасти тебя.
Ракот рассмеялся. Хедин только приподнял бровь, не замечая поводов для веселья.
— А кто сказал тебе, друг мой, что я собираюсь идти туда пешком? — продолжая хохотать, проговорил Ракот. — Кара упадет с небес. Мы же с тобой, в конце концов, боги. Не стоит забывать об этом, и лишний раз напомнить людям, кто есть кто, полагаю, не повредит. Я войду под купол сверху.
— И чудовища тотчас начнут выть от боли и рвать себя и других, — холодно вполголоса добавил Хаген. — Это и правда будет очень похоже на небесную кару. Дождь из требухи. Твои воины — монстры, созданные твоими руками, Ракот, но они твои воины, и бесчестно посылать их на мучительную смерть.
— Раз ты так заботишься о моих воинах, — Повелитель Тьмы из последних сил сдерживал свою ярость, которая переплавилась в прозвучавшую в его словах ядовитую насмешку над учеником Хедина, — нет ничего проще, чем сделать новых. Тех, которые не почувствуют боли. Они будут сражаться и рвать зубами любого, на кого я укажу, до самой последней минуты, пока не рассеются облаком пара или не рассыплются, как ты точно заметил, дождем потрохов. В любом случае мои слуги имеют огромное преимущество перед твоими, тан. Ты говоришь, что воинство Девчонки собрано из людей. И это люди разных стран и эпох, но роднит их одно — они из закрытых миров. А значит, привыкли сражаться с себе подобными. Представляю, какое поистине магическое действие окажет на них появление моих созданий.
Повелитель Тьмы усмехнулся, давая волю воображению.
— Почему нельзя просто дать им немного времени?! — наконец горячо воскликнул Хаген.
— Воинам Ракота? Людям? — переспросил Хедин, догадываясь об ответе, но желая услышать его из уст Хагена.
— Хрофту и его Девчонке. То есть богине. Если она действительно та, за кого ее принимает Отец Дружин. — Хаген проговаривал слова будто через силу, настолько сам был удивлен тем, что высказал, но решился идти до конца. — Почему не помочь ему спрятать девушку в одном из самых отдаленных миров? Упорядоченное так велико, что ее будут искать долго. Вы можете замести след так, что не найдут никогда.
— Хаген! — окликнул его Хедин, опасаясь, как бы Ракот, до предела взведенный разговором, не причинил тану вреда.
— …Вы можете дать им шанс. А потом останется только разобраться с проклятым куполом. Ведь Старый Хрофт столько лет был нам другом.
— Тебе и Хедину, — хмуро поправил Повелитель Тьмы.
Хедин был уверен, что тан не собирался защищать Хрофта, но слова и планы Ракота не нравились Хагену, и тот решился высказать мысли, которые поразили его самого. И Познавший Тьму, и его ученик могли понять Хрофта. Ракот, никогда не любивший всем сердцем ни одной женщины, видел все совсем иначе. Но Хедин решил, что должен сам объяснить Хагену очевидное: нельзя допускать, чтобы Боги Упорядоченного не покарали того, кто так отчаянно и грубо нарушил Закон Равновесия. Вера похожа на тело смертного, сверху она покрыта мягким и упругим слоем доверия, прощения и благости, но внутри удерживают ее от падения прочные кости страха. Стоит неосторожно вынуть косточку-другую, и погибнет все тело.
Поэтому Хрофт должен быть наказан.
Что же касается девушки… Она была орудием Хаоса. Пусть слепым, не ведающим, кто ведет ее, но орудием, с помощью которого брандейцам едва не удалось вбить клин между Новыми Богами и многими их союзниками. Ни Хедин, ни Ракот не знали, в чем заключалась роль Рунгерд и сыграла ли она ее или еще только готовится к главному. В любом случае следовало уничтожить Девчонку, тем самым освободив Хрофта из силков его собственной привязанности, а Упорядоченное — от угрозы. Даже если в Рунгерд спит кто-то из Древних Богов, он уже, даже спящий, служит Хаосу.
Хаген слушал молча. Ракот пристально наблюдал за тем, как все больше мрачнело лицо тана. Наконец тот поднялся, попросил простить его и вышел.
— Ты уверен в том, что Хаген не попытается помочь Старику? — спросил Повелитель Тьмы. Хедин заверил его, что тан понял все правильно и не сделает ничего, о чем мог бы пожалеть. Ракот кивнул, но по его грозовым глазам трудно было прочесть, согласился ли он с тем, что сказал Хедин, или остался при своем.

Глава 12

— Я помню, помню, — прошептала Рунгерд. И снова заговорил Хрофт. Дирк хотел отойти и не слушать больше, но не мог. Да и, признаться, не знал, что еще делать. Бездействие убивало его, попытка влиться в жизнь лагеря — мучительно напоминала о том, что он потерял. А он потерял все. Потерял свою магию.
Сила, вот что ценил Диркрист. Ему нравилось быть сильным. Неплохой колдун, Дирк всегда желал большего. И поэтому, когда девчонка пришла в Альвланд и предложила Велунду заплатить за обучение сильными заклятьями неизвестного мага, Дирк не стал задавать лишних вопросов. Боялся спугнуть удачу.
В те дни он мнил себя ловким, хитрым и почти всемогущим. А теперь…
Дирк невольно прислушался вновь. Хрофт рассказывал какую-то очередную историю о похождениях своих варваров-сыновей, среди которых особенно выделялся Тор. Древний Бог с упоением припоминал каждую мелочь. Видимо, сами воспоминания доставляли ему радость, потому что он даже не пытался заставить Девчонку вспомнить хоть что-то, просто рассказывал. И она улыбалась и повторяла «я помню». И Дирк был уверен: расскажи ей Хрофт любую чепуху, она повторила бы эти слова, лишь бы осчастливить Старика.
И это больше всего злило Диркриста. И он проклинал тот день, когда смертная малявка пришла к ним в дом, и тот злосчастный полдень на пароме, когда Велунд углядел в этой оборванке то, чего не видели другие. Теперь бедняга Велунд ходил сам не свой. Никакие собственные переживания не могли заглушить в Дирке голос братской любви. Хотя Вел был ему братом лишь по отцу, Диркрист никогда не разделял их с Рихвином и любил в равной степени. И тем горше было смотреть, как страдает младший брат. Вел отдал Девчонке почти семь лет своей жизни, чтобы однажды увидеть, как она на закате крадется в хижину похотливого старика. Дирка передернуло. Когда дело не касалось войны, механики и алхимии, Руни была совершенной дурочкой, наивно полагая, что в таком крошечном мирке, как их лагерь, ей удастся утаить от всех свои свидания с Отцом Дружин. Она делала вид, что проверяла часовых, а потом будто невзначай заглядывала к Хрофту и оставалась до утра. Часовые усмехались ей вслед, но не подавали виду, что о чем-то догадываются. Дирк позаботился о том, чтобы о ночных похождениях маленькой дряни узнали все. Но отчего-то воины, до этого уважавшие свою новую госпожу за ловкий маневр, принесший победу над тысячей Хагена, узнав о простой человеческой слабости Девчонки, стали относиться к ней с едва ли не отеческой заботой и теплотой.
Даже Вел, казалось, принял и простил ее предательство. А Дирк не мог. Ради этой девки Старик поставил проклятый купол. И купол лишил Диркриста силы.
Когда Хрофт, Рунгерд и Велунд отправились к границе купола, Рихвин спросил брата, зачем тот ходил в лес. Спрашивал и Велунд. Дирк нашел-таки нужные слова, чтобы успокоить братьев. Потому что не мог же он им сказать правды. Он бежал. Бежал, надеясь, что за пределами купола магия вернется. Увы, расчет не оправдался. Тело оставалось пустым и чужим. И, признаться, Дирк думал о том же, что пришло в голову молоденькому магу. Он не хотел жить без своей силы.
Но вид самоубийцы прогнал охоту наложить на себя руки. Дирк едва успел перерезать веревку и снять тело, когда заметил невдалеке разведчика. Руки сами начали сплетать заклинание, и альвский колдун тотчас вспомнил о том, что больше не может воспользоваться старыми приемами. Выручила удача, всегда благосклонная к убогим. Налетевший ветер скрыл шум его шагов, а удар ножа пришелся как раз в сердце. Диркрист бил в спину, не думая ни о чем, кроме собственного спасения. Потом взвалил на себя мертвое тело мага и, насколько позволяли усталость и нелегкая ноша, заторопился в лагерь. Ради Девчонки он не шевельнул бы и пальцем, но рядом с ней оставались его братья.
Погруженный в свои мысли, Дирк замер у стены Хрофтовой хижины, продолжая невольно вслушиваться в тихий разговор хозяина и его гостьи.
Вдруг на самом краю лагеря послышалось конское ржание и окрики часовых. Не последовало ни звона мечей, ни других звуков сражения, но Дирк на всякий случай решил проверить, все ли в порядке. И уже через несколько десятков шагов натолкнулся на двоих новичков, что вели под копьями закутанного в плащ с глубоким капюшоном чужака. Тот не пытался сопротивляться, но, видимо, вовсе не боялся за свою жизнь. Держался прямо, с вызовом.
Дирк подошел и без церемоний сорвал с незваного гостя капюшон. И опешил, узнав в том хединсейского тана.
— Я сам провожу гостя, — проговорил Дирк часовым, но те наотрез отказались отдать пленника альву, говоря, что исполняют приказы Одина или Девчонки и больше ничьи. И, багровея от ярости, Дирк вынужден был уступить, но не собирался уходить. Он подождал, пока пленника проведут мимо, и устремился следом, оставаясь под прикрытием темноты.
Воины остановились перед жилищем Хрофта и какое-то время переминались с ноги на ногу, не решаясь прервать уединение хозяина хижины и его подруги. Вместо них все решил нежданный гость, который сделал шаг вперед и сам постучал в дверь.
— Это я, Хаген, — проговорил он тихо, будто слова сдавливали ему горло. — Нам нужно поговорить.
Часовые потрясенно уставились на того, кого только что сами проконвоировали через весь лагерь. Тан не удостоил их даже взглядом. Он ждал только Хрофта.
Отец Дружин лишь на мгновение позволил себе выказать удивление таким посещением. Он пригласил гостя в дом, но Хаген остался на пороге.
— Отпусти воинов, — то ли попросил, то ли приказал он. И Рунгерд кивком разрешила людям удалиться. Дирк напряг слух. Он видел, как тан бросил быстрый взгляд в его сторону.
— Я не войду в твой дом, Хрофт, — проговорил он резко. — Я и так совершаю слишком большую ошибку, говоря с тобой сейчас. Но иначе не позволила моя совесть. Ты столько раз вставал между мной и смертью, что я обязан отдать тебе долг. А дальше — поступай, как знаешь.
Хрофт слушал, не пытаясь прервать речь тана, и лишь склонил голову в знак внимания и уважения к его смелости. Рунгерд стояла в дверях, все еще не зная, остаться ей и выслушать новости, что принес тан, или уйти, позволив мужчинам переговорить наедине, но ни Хрофт, ни Хаген, казалось, не замечали ее.
— Тебе нужно бежать. Я передал Учителю твою просьбу. И ты, полагаю, догадываешься, каков был ответ. У тебя нет времени. И больше нет друзей. У тебя есть меч Брана, и ты волен скрыться, если сможешь восстановить силы за пределами купола. Мне кажется, если ты попытаешься спрятать ее подальше от всех, Учитель не станет слишком ревностно искать тебя и удержит Ракота. Но если вы останетесь в Хьёрварде…
— Сюда идет Повелитель Тьмы? — догадался Хрофт. — Как скоро он будет здесь?
— Он собирает войска, — отозвался Хаген, — не могу сказать точно, неделя или две. Есть время подумать, где затаиться.
Дирк замер, ожидая ответа Старика. Он видел, как блеснули в темноте глаза Рунгерд. И в какой-то момент Диркристу захотелось, чтобы Хрофт выбрал побег. Чтобы забрал с собой свою девку или решил убраться отсюда один, предав лживую Девчонку, как она предала тех, кто доверял ей и служил своим мечом и своей магией.
— Ты же знаешь, что я остаюсь, — ответил Отец Дружин. — И не оставлю своих людей. Ты сам не оставил бы своих.
— Верно, — отозвался Хаген. — Поэтому не станем искушать судьбу. Я должен вернуться, хотя, боюсь, Учитель знает, что я отправился к тебе. Но если я здесь, значит, он все еще надеется вразумить тебя.
— Я не желаю, чтобы меня вразумляли, — грозно бросил Хрофт, — ни твой Учитель, ни кто другой. Я выбрал свой путь и готов идти по нему до конца.
— Тогда этот конец близок, — пробормотал Хаген с горечью. — Я не сказал им, что ты стал смертным, Отец Дружин, но, боюсь, Ракот быстро поймет это. И… — тан сделал шаг вперед и понизил голос до шепота, — ты не зря полагал, что среди твоих людей есть приспешник Хаоса. Наш разговор слушают. Но… разбирайся с этим сам. Ты сделал свой выбор. А теперь будь добр, кликни своих людей, пусть мне приведут коня.
Он скрылся во тьме бесшумно. Статный темноволосый воин в легком кожаном доспехе запахнул плащ, надвинул на лицо капюшон и тотчас стал похож на странника, каких много в этих краях. Пожалуй, выдавал Хагена лишь скакун, слишком породистый и красивый для обычного бродяги. Хотя искатели приключений нередко баловались воровством.
Хрофт не стал сопровождать Хагена до границы. Сегодня тан в последний раз пришел как друг, и Отец Дружин не хотел оскорблять его недоверием.
Он обернулся к Руни.
Диркрист ждал, когда он заговорит, чтобы воспользоваться моментом и улизнуть, но не сумел. Хрофт молниеносно отреагировал на первый же шорох, и Дирк оказался лежащим на земле. Крепкое колено Владыки Асгарда едва не сокрушило ему ребра.
— Ты слышал достаточно? — прорычал ему в ухо Старик. — Теперь попытаешься доложить об этом своим хозяевам, крыса? Интересно, чем они заплатили тебе, Диркрист? Я считал тебя сильным и умным парнем. Вы, альвы, всегда нравились мне тем, что не так заносчивы, как ваши прародители эльфы. Но ты оказался слишком жаден, да? Ты захотел большего и решил, что Хаос даст тебе это?
— Хаос? — Дирк поперхнулся этим коротким страшным словом. Он много слышал о чародеях Брандея. Он был напуган. И не столько тем, что Отец Дружин считал его шпионом брандейцев, столько тем, что он им не был, а значит, где-то рядом все время находился слуга сил Хаоса. Дирк почувствовал, как похолодели руки. Будучи умным парнем, он тотчас сложил два и два. Крысой мог быть лишь кто-то из тех, кто находился с Девчонкой с самого начала. — Постой, — прохрипел он. — Ты ошибся. Я слышал разговор. Но я никогда не был связан с Брандеем. Клянусь тебе муками…
Хрофт не позволил ему закончить слова клятвы. Он рывком поднял альва с земли и втолкнул в хижину.
— Не клянись, — сказал он, — просто скажи, ты служишь силам Хаоса?
— Нет, — твердо ответил Дирк.
— Тогда зачем ты подслушивал? — вмешалась Руни.
Дирк с ненавистью посмотрел на Девчонку. Он готов был отвечать открыто и честно, но только Старику. Твари, разбившей сердце его брата и ставшей причиной его бессилия, он не скажет ни слова. Дирк сжал губы и отвернулся.
— Ты следил, подслушивал. Зачем? — переспросил Хрофт. Видимо, Отцу Дружин не обязательно было быть богом, чтобы читать в душе альва, как в открытой книге. — Подожди немного, Руни, мы поговорим с глазу на глаз.
Девушка фыркнула недовольно, но все-таки отошла в глубину дома, хотя Дирк предпочел бы, чтобы она убралась совсем.
— Я… — начал он, пытаясь в нескольких словах описать то, что заставило его слушать под дверью разговоры Рунгерд и Старика. — Я всего лишь хотел знать, что происходит. Я… больше не колдун, и знание — единственная защита, которую я теперь могу себе позволить.
— Украденное знание, — не удержавшись, бросила из своего угла Рунгерд. Этого Дирк не мог стерпеть. В нем словно прорвалась невидимая плотина, и вся злость, вся обида выплеснулись наружу неостановимым потоком.
— И это будешь говорить мне ты, которая платила нам крадеными заклятьями? А теперь платишь кое-кому другому крадеными же воспоминаниями да своим худосочным тельцем! Ты, лживая тварь, которая украла сердце Вела, ты будешь выговаривать мне? Да знаешь ли ты, что такое — потерять силу? Это как… Как будто тебе отрубили руки и ноги и оставили жить таким, беспомощным, смешным уродом, который не может сам позаботиться о себе!
Голос Диркриста сорвался. Он замолчал. Злые слезы покатились по щекам, и Дирк попытался размазать их рукавом своего коричневого балахона. Хрофт отвернулся, давая альву прийти в себя.
— Выйди, Руни, — попросил он твердо, и не оставалось сомнений, что это не было просьбой. — Будь добра.
Рунгерд была зла, но вышла, едва сдержавшись, чтобы не хлопнуть дверью.
— А теперь посмотри на меня, остроухий, — гневно прошептал Отец Дружин, — я вижу, что зря заподозрил тебя в предательстве. Потому что даже в гневе ты верен тем, кто тебе дорог. Но не смей распускать свой поганый язык, не смей говорить о ней в другом тоне, кроме почтительного, потому что она, как ты наверняка уже знаешь, одна из Древних Богов. И спасти нас может только одно — если дремлющая в ней сила проснется. Я знаю, что такое потерять силу. Ты был захудалым колдунишкой, Диркрист, а я — богом. А сейчас пустяковая рана, что раньше затянулась бы за пару секунд, причиняет мне боль несколько дней. И этот проклятый холод!.. Ты верно подметил, словно руки и ноги отрубили. Но не смей обвинять в этом ее. Лучше подумай, раз уж ты так ценишь свой ум, что полагаешься на его защиту. Подумай, кто она?
— Смертная девка, — огрызнулся Дирк с какой-то нелепой бравадой.
— Да, и если у нас с тобой всегда была сила, то у нее — никогда не было. Представил себе, никогда! — Хрофт приблизил свой цепкий орлиный взор, так что Дирк увидел желтый ободок вокруг зрачков Родителя Ратей, словно солнце, скрытое тенью луны. Два затмения уставились Диркристу в душу, и он почувствовал, как понимание захлестывает его. — Только представь своим хваленым умишком, каково это — родиться без рук и ног. Родиться смешным, слабым, настолько слабым, что даже бог, что поклялся защищать тебя и заботиться о тебе, забыл о своих словах и занялся более… божественными делами. Я видел по твоим глазам, ты ведь хотел наложить на себя руки, так, остроухий?
Дирк кивнул, не в силах произнести хоть слово.
— А они проживают так жизнь, эти смертные. И цепляются за нее. Хотя никогда даже близко не могут подступиться к тому, что мы с тобой считали само собой разумеющимся. И у тебя хватает глупости обвинять ее в том, что она сражается за себя и своих людей! Твой брат увидел больше. Он заметил в ней величие. Ни ты, ни я в своей гордыне не разглядели этого. Она родилась, как ты верно сказал, без рук и ног — и сделала себе крылья. За одно это я готов преклонить перед ней колени. И люди, смертные, ради которых я отдал свою силу и отнял твою, идут за ней именно потому, что она — надежда на величие, которого у них никогда не было. Я не увидел в ней богиню, но я увидел волю, поистине равную божественной. Поэтому если ты посмеешь еще хоть раз заговорить с ней или о ней дурно — я заставлю тебя страдать так, как ты не можешь себе даже представить.
— Почему? — выговорил Дирк, пытаясь отклониться назад. Отец Дружин скалой нависал над ним, мощный, страшный. И никто не поверил бы Дирку, реши тот рассказать, что он больше не бог.
— Почему я заставлю тебя страдать? — не понял его вопроса Хрофт.
— Почему я до сих пор жив? — закончил Диркрист. — Ведь ты думал, что я шпион.
— Потому что мне нужна твоя помощь, — отозвался Хрофт. — И помощь любого, кто не боится выступить против Повелителя Тьмы и его созданий. Ты много знаешь. Да, ты лишился силы, но можешь оказаться полезнее самых сильных воинов, хотя бы потому, что тебя не напугать видом существ, сотворенных магией. А большинство из тех, кто называет себя воинами Одина, ни разу в жизни не сталкивались с тем, что для нас, жителей открытого мира, вещи вполне привычные и обыденные.
— И ты не попросишь меня следить за братьями? — проницательный взгляд альвского колдуна встретился с непроницаемым взором Родителя Ратей.
— А ты согласен? — бесцветным голосом спросил Хрофт.
Дирк не успел возмутиться, как заметил искру веселья во взгляде Отца Дружин.
— Я прошу тебя лишь позаботиться о них и о ней, если меня не окажется рядом, чтобы защитить ее. Вы с братьями готовы были пойти за ней к Хедину, и, боюсь, мечты сбылись, хотя и не совсем так, как думалось Руни. Новые Боги заметили нас, и скоро вам доведется встретиться с одним из них. И выстоять будет почти невозможно. Но я хорошо знаю Хедина, и у меня есть кое-какие мысли, — проговорил Хрофт, с горькой усмешкой. — И… мне жаль, что Велунд…
Старику, видимо, раньше не приходилось извиняться за такое. Он с трудом пытался отыскать слова, и Дирк прервал его:
— Просто скажи, что мне делать, Владыка Асгарда.
— Собери всех.

Глава 13

Они были готовы. И ни одна минута той пары недель, о которых говорил Хаген, не оказалась потрачена впустую. Не угасал огонь в гномьих горнах. Денно и нощно звенели мечи, выплевывали в небо крылатых самоубийц катапульты и баллисты. Их с Хрофтом план был рискованным, смелым, отчаянным. И только поэтому Руни верила, что задуманное возможно. Потому что выхода не оставалось. Можно убежать, даже увести с собой людей, но далеко уйти не удастся. Разрубленный меч здесь, под куполом, оказался бесполезен. Ни у Отца Дружин, ни у кого в Земле смертных больше не было сил, чтобы им воспользоваться. К тому же никто: ни слуги Хаоса, ни Новые Боги — не позволил бы им безнаказанно исчезнуть. А значит, оставалось — погибнуть.
Раньше гибель нисколько не пугала Рунгерд. Своя собственная смерть, гибель людей. Потому что это были лишь неизбежные жертвы в ее борьбе, борьбе за право на внимание Богов. И только теперь она боялась. Боялась потерять того, о ком раньше думала лишь как о средстве достигнуть цели. Она боялась за Хрофта.
Некоторое время под куполом все было спокойно или казалось таковым, хотя последние дни небо на западе то и дело озаряли вспышки магического пламени. Поначалу Хрофт решил, что это лишь отголосок чьих-то попыток пробить купол, но потом стало ясно: там, за незримой стеной, идет нешуточная схватка. И Рунгерд старалась не думать, что произойдет, если сражающиеся все-таки сумеют пробиться внутрь купола и вся эта мощь обрушится на ее смертных бойцов. Оставалось надеяться, что Ракот не подведет и появится вовремя.
Воины спали в доспехах, и лишь нескольким десяткам позволялось провести ночь так, словно им не грозила никакая опасность. У этих «счастливчиков» была своя роль, которую они выполнили в нужный час настолько хорошо, что Рунгерд невольно улыбнулась, чувствуя прилив гордости за своих людей.
Едва ранним утром небо на востоке, в стороне от неведомой магической схватки, окрасилось бледной яшмой, придвинулось, налилось рубином, в лагере начался переполох. Люди в одном исподнем забегали между домами, спешно вооружаясь чем попало. Крики и брань слышались отовсюду.
Казалось, никто в лагере не ожидал нападения. Небо выгнулось, закипело, как расплавленная смола, когда в невидимую преграду врезалось тяжелым кулаком мощное воинство Ракота. Чудовища из плоти, камня, металла, огня, порождения божественного искусства Повелителя Тьмы с невыразимым воем ворвались под купол, стремительно приближаясь к земле. Стрелы, которыми осыпали их насмерть перепуганные защитники лагеря, легко отскакивали от толстой шкуры, панцирей, стального оперения, не причиняя нападавшим никакого вреда.
Больший урон наносил сам купол. Некоторые из чудовищ не сумели даже достигнуть земли. Их тела, сотворенные магией, не выдерживали жажды невидимого барьера, поглощавшего создавшую их силу. Прямо в полете они теряли свой грозный вид. То, из чего они были сотворены, возвращало себе привычную форму. Вода превращалась в облачка, которые тотчас оказывались разметаны наседающими на авангард основными частями армии Ракота. Существа, созданные из огня, вспыхивали и рассыпались пеплом. Плоть, лишенная связующей магической основы, распадалась на куски.
Рунгерд напряженно застыла в ожидании следующего шага. Она недоумевала, почему Повелитель Тьмы послал вперед существ, которые почти полностью состояли из магии, переплетений заклятий и рун. Ведь этих тварей купол убивал первыми, и только через мгновение поняла, что Ракот знал, что делает. Купол пожирал его создания, но на смену им прибывали новые. Возможно, закрой Хрофт весь Хьёрвард, от воинства Ракота не осталось бы и следа в первые же минуты, но купол был слишком мал, и потому, как бы скоро и жадно он ни впитывал магию, он не мог обезвредить полчища Повелителя Тьмы. Рунгерд с ужасом поняла, что купол… насыщался.
Первые твари уже ступили на землю. Некоторые продолжали кружить, выхватывая из толпы обороняющихся воинов и взмывая вверх для того, чтобы бросить свою жертву на головы товарищей. Люди бились отчаянно. Но, казалось, исход предрешен.
И в этот момент Рунгерд услышала пронзительный свист. Знак, которого ждали в перелеске. Упали сплетенные из ветвей щиты, скрывавшие готовые к бою баллисты. И первая пятерка летунов взмыла в небо, развернув крылья в самой гуще Ракотовых детищ. Один так и не успел сделать ни единого выстрела. Жуткая пасть крылатого чудовища, в чьем ужасающем облике смешались черты ящера, быка и каких-то еще тварей, о которых Рунгерд не доводилось и слышать, сомкнулась на крыле одного из летунов. Хрустнул каркас. Тварь брезгливо выплюнула добычу, которая камнем полетела вниз. И тотчас стрела, созданная рукой Велунда, угодила громадине в скулу. Раздался взрыв, и от головы твари остались лишь ошметки буровато-серой слизи. Баллисты бросили вверх еще одну пятерку летунов. Потом еще и еще. В воздухе уже было почти три десятка вооруженных смертоносными стрелами Вела крылатых воинов, когда твари догадались обрушить свой гнев не на летунов, а на баллисты. Дюжина исполинских порождений Тьмы выместила свою слепую ярость на машинах, опрокинув их и нещадно разбивая крепкими, в две человеческих руки, бивнями.
Взрывы гремели в воздухе. На траву и головы людей сыпались клочки того, что еще недавно было непобедимым воинством Ракота. Летуны с потрясающей скоростью носились в этой ужасающей мешанине крыльев, в рваном облаке тел, на безумной грани возможного ловя обрывки воздушных потоков, чудом избегая клыков и когтей. О том, что кто-то из них еще жив, говорили лишь редкие взрывы. Наконец, летуны, расстрелявшие запас Велундовых стрел, взялись за мечи.
На земле кипела не менее жаркая битва. Люди, едва успевая уворачиваться от когтей, зубов, шипов и рогов врага, кололи и рубили, покуда еще слушалось плечо и рука могла поднять меч. Рихвин знал свое дело. Его ученики бесстрашно бросались на чудовищных чужаков, и хотя Рунгерд знала, какой страх разрывал им сердце, не отступали, не позволяли себе даже секундной слабости. И не было важно, что в их мирах никогда не встречалось существ, хоть отдаленно похожих на тех, что сейчас бросались с небес на лагерь. Противник, в каком бы обличье он ни явился, был противником, врагом, который должен быть побежден. И в этом странном бою лучшим союзником оставалось время. Воины не бросались в атаку, они лишь держали оборону. Смертоносные удары врагу причиняли время и купол. Твари умирали, до последнего вздоха стараясь нести гибель врагам своего творца. Но появлялись новые.
Темные полчища наступали, смыкая вокруг защитников лагеря влажно блестящее кольцо чешуйчатых и пернатых спин. И тут Рунгерд подала знак своим.
Приземистый зеленый клоп, рыча механическим нутром, пополз на врага. Из кустов защелкали выстрелы. Рунгерд прекрасно знала, что зарядов хватит ненадолго. Они с Балином пересчитали все несколько раз. Да и, по словам бритоголового хозяина клопа, топлива у стального чудовища было минут на двадцать.
Минуты. Минуты. Все шло слишком быстро, как ни старались Рунгерд и остальные растянуть время и удерживать схватку на грани равновесия. Он уже должен был войти под купол. Полки чудовищ редели, вот-вот сопутствовавшая слугам Ракота удача отвернется, изменит, улыбнется противнику.
Хрофт был уверен, что в такой ситуации Ракот попытается вмешаться сам. Примет вызов. Осторожный Хедин задумался бы, но — как уверял Родитель Ратей — Повелитель Тьмы не устоит перед искушением самому нанести последний, решающий удар. Однако он медлил.
Значит, пришло время подтолкнуть его, поманив наживкой. Рунгерд, сжимавшая в руке маленькое зеркальце из отполированной стали, поймала в него солнечный луч и направила на низкий лоб клопа. Тотчас отворилась круглая дверца, и на броню выскочила «Девчонка». Коричневый плащ бился на ветру, отливавшая зеленью шкура ледяной змеи прикрывала грудь, коротко и неровно остриженные пряди падали на глаза. «Девчонка» спрыгнула с брони и тотчас врубилась в гущу едва держащихся на ногах чудовищ.
Рунгерд залюбовалась ею, забыв прежние обиды. Забыв даже ревность. Ландхильд согласилась стать приманкой почти сразу. Хотя Руни настаивала на том, что лучше в ее роли будет смотреться Эймунд. Мальчишка посмеивался, с затаенной надеждой глядя на Хрофта. Пареньку не терпелось совершить подвиг. Но Хрофт уже примеривал ангханке нагрудник. Он не пришелся впору, как и плащ, слишком короткий для рослой воительницы. И Руни словно со стороны увидела свою худенькую хрупкую фигурку и почувствовала обиду на мать-природу, что дала ангханской деве такую стать, выделив ей, Руни, лишь обрезки чужого кроя. Светловолосая позволила Отцу Дружин самому закрепить нагрудник и набросить ей на плечи плащ. И Рунгерд ревниво отметила, каким обожанием светились глаза соперницы.
— Может, все-таки Эймунд, — проговорила она тогда. — Ей и плащ короток, и волосы у нее светлые, и…
— Эймунд больше пользы принесет в небе, — заметил Велунд.
— А Ландхильд отлично владеет мечом, так что сможет продержаться долго, — добавил Хрофт, и ангханка просияла от его слов.
— Ей не в пору капюшон, — наконец нашла подходящий довод Рунгерд. — Такие волосы просто не спрячешь…
Ландхильд не удостоила ее взглядом. Она ласково улыбнулась Хрофту, взяла со стола нож, ухватила в кулак толстую, перевитую золотой лентой пшеничную косу и одним молниеносным, безжалостным движением обрезала ее под корень. Неровные пряди упали ей на лицо.
— Мы с Руни найдем, чем это покрасить, — нарушил общее оцепенелое молчание Велунд. — Правда, госпожа?
Сейчас Рунгерд забыла все. И ту обиду, что вспыхнула при словах Велунда, и досаду на то, что в ее запасах нашлись нужные вещества, а гномы сумели подогнать нагрудник под пышные формы ангханки. Она видела лишь, что девушка, так похожая на нее, отчаянно бьется с чудовищным врагом, обрушивая меч на головы и хребты нападающих.
— Только не отходи от брони, — шепнула Рунерд одними губами, выронив ненужное больше зеркальце, — не отходи. Он вот-вот появится.
Туча крыльев над головой стала реже. Летающие громадины обрушивались вниз одна за другой, порой рассыпаясь уже в воздухе. Некоторые, тяжело падая на землю, были еще живы, пытались приподняться на лапах и крыльях и дотянуться до людей. Их не добивали. Через пару секунд купол довершал дело.
И среди тех немногих, что еще могли держаться в воздухе, Руни заметила коричневые крылья своих летунов. Их было мало, не больше десяти. Но они продолжали биться, не давая крылатым тварям ни мгновения на то, чтобы атаковать сражающихся на земле.
Среди всех выделялся мальчишка Эймунд. И Руни поняла, что Велунд был прав: без него летуны не продержались бы так долго. Паренек шнырял между неповоротливыми громадами тел чудовищ, будто крылья не были лишь конструкцией, а стали продолжением его тела, и отчаянно жалил врагов своим легким мечом.
Словно почувствовав взгляд госпожи, мальчишка совершил в воздухе головокружительный виток и ударил одну из тварей — огромную птицу со змеиной головой — в выпуклый желтый глаз. Она не дернулась, не взвыла, а лишь впилась в крыло, перемалывая челюстями деревянный каркас. И парнишка повис, вцепившись в меч, глубоко вошедший в глаз исполинской птице. Та начала терять силы, снижаясь. И Руни видела, что еще совсем немного, и Эймунд сможет спрыгнуть на землю.
Столб пламени поглотил и мальчишку, и умирающую тварь.
Еще один врезался в самую гущу боя, и Ландхильд едва успела укрыться за броней замолчавшего клопа, куда ее толкнул Рихвин. Топливо закончилось вовремя, иначе огненный смерч, пришедший с небес, разворотил бы машину в мелкие клочья. А так она стала надежным щитом для девушки-приманки и нескольких ее товарищей.
Рунгерд поняла, что больше ждать не нужно. Он пришел. Повелитель Тьмы не мог устоять перед искушением вмешаться, видя, что до победы остается совсем немного. И он все-таки решился войти под купол.
Девушка обнажила меч и бросила взгляд на смотревшего в небеса Хрофта.
— Он здесь. Выступаем! — махнул рукой Отец Дружин. И последняя сотня воинов с отчаянным криком бросилась туда, где едва затихло колдовское пламя. Ракот терял силы, но их оставалось достаточно для того, чтобы ударить огненными стрелами. Часть магии поглотил купол, но и того, что добралось до сражающихся, оказалось довольно, чтобы забрать жизнь по меньшей мере сорока воинов. Дальше Повелителю Тьмы не оставалось иного пути, как попытаться собственным мечом положить конец дерзкой нарушительнице Равновесия.
Рунгерд, скрытая таким же, как у всех, зеленым плащом, нырнула под брюхо клопа. Нащупала рукоять меча. Он был тяжелым, и потому гномы постарались закрепить его как можно лучше, так что девушке пришлось повозиться, чтобы освободить от скобок и ремней свое новое оружие.
Теперь была очередь Ландхильд и Хрофта. Рунгерд выкатилась из-под машины и присела на корточки, готовясь к прыжку. Полумертвая тварь попыталась достать ее длинной когтистой лапой, но затихла, пронзенная мечом Рихвина. Яростно бранясь, тот бросился на нового противника, а его место рядом с Руни заняли Дирк и Велунд, так что девушка могла довериться своим защитникам и приготовиться к той роли, которую должна сыграть.
Она видела широкую спину Повелителя Тьмы, копну черных как смоль волос, развевающийся на ветру алый плащ и крепкую смуглую руку, сжимавшую Черный меч. Рядом с Ракотом высились грозные глыбы — гоблины. Им приходилось несладко под Хрофтовым куполом, но, даже жестоко страдая от боли, они оставались серьезными противниками, сильными, выносливыми. Они были неповоротливы, но каждый мощный удар палицы гоблина уносил одну человеческую жизнь.
Еще мгновение, и, несмотря на старания яростно отбивавшего удар за ударом Хрофта, Черное лезвие с сокрушительной силой обрушилось на Ландхильд. Нагрудник выдержал, однако сама воительница не устояла на ногах и рухнула навзничь. Попыталась подняться, но огромная палица гоблина ударила ее в плечо. Девушка вскрикнула и рухнула на траву, покрытую останками армии Ракота. И в этот момент Золотой меч встретился с Черным. Купол пил магию Повелителя Тьмы, но нынче ему досталось слишком много пищи. Хозяин Черного меча, казалось, не чувствовал боли. Лишь по его бронзовому высокому лбу катились капли пота. Хрофт, не отдай он всю свою мощь алчному заклятью Создателя, не окажись в самом центре древней волшбы, лишился бы сил, но остался богом. И мог бы биться сейчас с Ракотом на равных. Острое чувство вины в который раз кольнуло Рунгерд. Но тотчас отступило, потому что, будучи смертным, Хрофт теперь не чувствовал на себе губительного действия купола.
Смертный и бог сошлись в схватке. Но как бы ни держался Повелитель Тьмы, пытаясь скрыть боль, причиняемую творением Хрофта, собственное тело выдавало его. Черный меч двигался молниеносно, но… чуть, едва заметно медленнее, чем Золотой клинок. Отец Дружин, даже став смертным, был превосходным воином. Недаром он провел столько времени в битвах, где не слишком полагался на магию, предпочитая рубить врага мечом, а не жечь колдовским пламенем.
Владыка Асгарда уклонился от очередного сокрушительного удара, заставляя Ракота сделать шаг в сторону. И тут лежавшая ничком ангханка подняла голову. Попыталась пошевелиться, но не смогла: раздробленное палицей гоблина плечо напоминало едва прикрытый плащом ком сырого мяса. В помутневших от боли глазах Ландхильд отразилась бешеная ярость, и воительница с полувскриком-полустоном вцепилась пальцами уцелевшей руки в ногу Ракота. Попыталась дотянуться, чтобы впиться в нее зубами, но Повелитель Тьмы отшвырнул ее тяжелым сапогом. Окованный железом носок сапога пробил теменную кость. Ландхильд затихла.
Но того мгновения, что ангханка отвлекла внимание Повелителя Тьмы, было достаточно, чтобы Золотой клинок, обрушившись на Черный, выбил его из руки Нового Бога. Меч отлетел в сторону.
Рунгерд распрямилась до предела сжатой пружиной и, прокатившись почти под самыми ногами одного из гоблинов, бросилась к мечу и молниеносно сунула его в ножны на спине. А вместо него едва успела положить на траву другой меч. И самый внимательный взгляд не различил бы Черный клинок Повелителя Тьмы и детище гномов, что сверкнуло сейчас в руках у Руни. Она хотела вскочить на ноги, но не успела. Не успела даже убрать руку от Черного меча. И встретилась взглядом с горящими нестерпимой синевой глазами Нового Бога.
Ее точно толкнули в грудь. Девушка будто окаменела под этим взором. Ей снова было десять лет. И над ней, под самым брюхом туч, сошедшихся над Хединсеем, мчался на чудовищном, покрытом изумрудным оперением звере Повелитель Тьмы. Грозный, прекрасный, величественный.
Она видела перед собой только эти глаза. И что-то непонятное потянуло ее, заставив опустить руку. Повелитель Тьмы оттолкнул девчонку, подхватывая с травы меч. Рунгерд могла бы выхватить тот, настоящий, что был теперь у нее за спиной. Могла бы попытаться хотя бы увернуться от прямого безжалостного удара, но она словно оцепенела на мгновение, не умея разорвать смертельную петлю божественного взгляда.
Черный клинок начал свое стремительное падение. Девушка закрыла глаза, ожидая боли. Готовясь к смерти. Но что-то тяжелое сбило ее с ног, заставив жадно втянуть ртом воздух. Оцепенение спало. Рунгерд тотчас вскочила на ноги. И вскрикнула, бросаясь к тому, кто принял на себя удар Черного меча. Хрофт упал на полуразложившуюся груду, что когда-то была внушающим трепет монстром, созданным Повелителем Тьмы. В груди Отца Дружин зияла рана. Меч Ракота прорубил кожаный доспех, глубоко вошел в тело, задев легкое. Между багровыми краями раны пенилась кровь.
Руни показалось, что ее сердце остановилось. Что его вырвали и вся эта кровь, что сейчас на ней, на ее плаще, руках, груди — хлещет из нее самой, оттуда, где еще недавно билось сердце. Она обхватила руками неподвижное тело, надеясь, что следующий удар Черного клинка решит и ее участь.
Но Ракот уже не обращал внимания на Девчонку и хрипевшего Отца Дружин. Он ошарашенно смотрел перед собой. Туда, где медленно, во всю длину взмаха Черного меча, раскрывался портал.
Люди Балина знали свое дело. В мирах Упорядоченного было довольно мастеров, что сделали бы Черному Ракотову клинку брата-близнеца, такого, что сам Повелитель Тьмы не сумел бы различить их в пылу боя. Но спрятать один клинок, нет, часть клинка внутри другого — такое было по силам не каждому. Как не каждому было по силам воспользоваться Разрубленным мечом.
Портал открывался все шире, питаясь мощью Повелителя Тьмы. Ракот упал на колени, сдавив голову руками. Но тотчас начал вновь подниматься на ноги. Брезгливо отбросив выкованный гномами меч, словно ядовитую змею, он выдернул клинок из руки мертвой Ландхильд. И попытался преградить путь к порталу.
Но на его пути возникли Рихвин и Велунд.
— Уходим! — крикнул Рих, и остававшиеся в живых люди стали один за другим исчезать в жерле портала. Купол нещадно терзал остатки армии тьмы. Гоблины едва ворочали палицами, а несколько тварей, что еще были живы, не могли даже подняться с земли.
Рунгерд, размазав по щекам слезы, подхватила под руки невыносимо тяжелое тело Хрофта и потащила к порталу. Споткнулась о какую-то магическую падаль и, потеряв равновесие, упала на одно колено. Слезы застилали взор. Она ненавидела себя, проклинала всеми известными словами, проклинала и Хрофта, пожертвовавшего жизнью за нее, никчемную Девчонку, не умевшую даже достойно умереть.
И вдруг вспомнила. Вспомнила свою последнюю битву. Вспомнила так ясно, словно это было вчера. Полынный горький ветер, запах выжженной травы. Не здесь, в долине, в самом центре Восточного Хьёрварда, а в другом мире, далеком, родном. Вспомнила поле. Вспомнила тех, кто пришел забрать у них, асов, Древних правителей всего сущего, их трон, — семерых солнцеликих Молодых Богов. Всплыло искаженное божественной яростью лицо Ямбрена — и его сверкающий меч, направленный ей в грудь. Он был там. Хрофт. Ее муж. И он не сумел защитить ее.
Ярость — непонятно на кого: на покинувших Упорядоченное Молодых Богов, на Хрофта, на Судьбу, Создателя или всех вместе — придала девушке сил. Она рванула тяжелое полумертвое тело и поволокла к порталу.
— Брось, он умер!
Голос Рихвина пробился сквозь шум в ушах. Альв попытался оттолкнуть ее от Хрофта, но Рунгерд вцепилась в любимого мертвой хваткой львицы.
— Пшел прочь, остроухий, — прошипела она, и Рихвин невольно отпрянул, увидев в глазах девушки отблеск чего-то такого, чему он не сумел бы дать имени. Что-то, сильно напоминавшее божественный гнев пополам с бездонным человеческим страданием.
— Помоги ей, Рихвин. — Велунд с трудом ушел из-под удара Черного меча, но не позволил Ракоту даже на пядь приблизиться к порталу.
Рихвин подался было в ту сторону, где сражался с божественным противником брат, но остановился. Выхватил из ножен на спине Рунгерд настоящий Черный клинок и бросил его Велу. Полукровка поймал нежданный дар, с дерзкой ухмылкой направив на Повелителя Тьмы его собственное оружие, словно отразив Ракота в насмешливом кривом зеркале. Два черноволосых красавца с клинками в руках смотрели друг на друга. Могучий, широкоплечий варвар и изящный, гибкий как кошка полуэльф. Зеленый взгляд скрестился с синим.
Это зрелище завораживало своей красотой. Но Рунгерд прикрикнула на Рихвина, и вдвоем они наконец опрокинули тело Отца Дружин в бездну портала. Рунгерд так и не расцепила стальных объятий, ухнув в пучину туннеля между мирами вместе с мертвецом. Рихвин поколебался лишь секунду, пропустив вперед нескольких воинов, наконец сумевших отбиться от полуживых от слабости гоблинов.

Глава 14

— Он мертв, — повторил Дирк, отходя от тела, над которым как разъяренная кошка металась Рунгерд.
— Нет, я слышу, он еще жив, — прошипела она, словно защищаясь от слов альва. — На тебе плащ колдуна, так вспомни, чему тебя учили, воскреси его.
— Ты права. — Дирк замолчал на мгновение, не зная, как обратиться к той, что теперь была перед ним в облике Девчонки. — Он еще жив, госпожа, но ты ведь и сама — внучка лекаря и знаешь: он обречен.
Дирк, Рихвин и остальные ждали чего угодно: вспышки сокрушительной ярости, криков и рыданий. Но вместо этого Руни подняла на альва полные боли глаза и едва слышно прошептала:
— Умоляю тебя, верни его. Я умоляю тебя…
И любой из слышавших этот шепот поклялся бы, что это была Рунгерд. Не та, что только что в бессилии рвала и метала, требуя исполнить ее волю. А внучка лекаря Ансельма, с невыносимой ясностью понимавшая, что бессильна возвратить жизнь тому, кто лежал у ее ног.
Взгляд девушки, полный слез, впился в лицо Дирка и словно прошил альва насквозь. Она просила не его. Казалось, она умоляла само Упорядоченное, глядя в медленно смыкающийся за спинами воинов портал.
— Если бы он мог вернуть себе силы, — проговорил за спиной Диркриста Рихвин, и Дирк, резко обернувшись, взглядом заставил брата замолчать. Но девушка уже смотрела не на колдуна, а на альвского воина. Молниеносно поднявшись на ноги, в два прыжка она оказалась рядом с ним и вцепилась в полы его плаща, спросив чужим, резким, властным голосом:
— Ты знаешь как, остроухий? Говори!
— Я… — начал было Рихвин, отступая.
— Перенесите его туда, — уже не слушая его, проговорила девушка, указывая рукой на шаткую хижину недалеко от того места, где их выбросило из портала.
Альвы не шелохнулись, но люди, все еще верившие своей госпоже, подхватили Отца Дружин и через минуту положили на груду полусгнившего сена, что, видимо, служила постелью предыдущему хозяину дома.
— А теперь пошли прочь! — прорычала она. — Оставьте нас!
Люди попятились, прикрыв за собой, насколько это было возможно, перекошенную от дождей створку двери.

Рунгерд осталась одна. Она растерянно оглянулась по сторонам, словно впервые видя убогое жилище. Ее глаза остановились на бескровном лице Владыки Асгарда. И девушка заплакала от бессилия, но тотчас зло вытерла слезы рукавом. Она не могла бы сказать в этот миг, кто она. Но обе сущности, что с трудом уживались сейчас в ее теле, желали одного — вернуть его. Вернуть Хрофта.
Насмешник-Создатель, верно, предвидел это. Руни вспомнила, как отказывалась принять все заклятье. Как не решилась пустить его в ход на Богильдовом поле, до последнего вздоха полагаясь на мужа, его мудрость, его силу, его могущество.
Пальцы словно сами собой начали чертить в воздухе древние руны, сплетавшиеся в сложный узор заклятья. Но там, где Отец Дружин стягивал зияния в незримой ткани волшебства, щедро вливая в полумертвое заклятье свою божественную силу, Рунгерд вело знание. Она помнила его. Древнее волшебство, казалось, жило в ней, пробуждалось, желая вырваться наружу. Волшебство, дарующее и отнимающее силу.
Последний дар. Что-то дорогое, ценное, истинное.
Руни потянулась к поясной сумке Отца Дружин и дрожащими пальцами достала Свечу. Хватило простенького огненного заклятья, чтобы Свеча жизни Одина вспыхнула. Она еще хранила след сильных пальцев Древнего Бога, оставленный в тот роковой день, когда над Восточным Хьёрвардом поднялся купол. Тогда Хрофт, подгоняемый временем и боязнью за девушку, просто отщипнул кусок, искалечив хрупкое восковое тельце Свечи. Но зажженный Рунгерд огонь сгладил эту рану. Воск крупными каплями потек по стройной белой свечке.
Девушка сжала в руке Свечу и продолжила плести замершее в воздухе в ожидании Древнее колдовство. И с каждым произнесенным словом, каждой начерченной в воздухе руной сам воздух вокруг нее и лежащего без движения Отца Дружин наполнялся движением невидимых потоков силы.
— Остановись, Древняя!
Она обернулась, и гневные слова замерли, оставшись невысказанными, потому что за спиной девушки стоял не один из ее воинов, а высокий странник в темно-синем, как ночное небо, плаще с глубоким капюшоном. Казалось, само время остановилось, едва он вошел. Стих струившийся в приоткрытую дверь ветер. Смолкли голоса воинов.
Капюшон соскользнул с головы вошедшего. И Рунгерд увидела его лицо. Его правильные черты внушали ощущение покоя и безопасности, но во всем облике гостя было что-то неуловимое, отчего те немногие, кто когда-либо видел его, не сумели бы описать эту внешность. Единственное, чего невозможно было забыть, один раз увидев, — глаза незнакомца. И не забыть не четыре, как у брата, зрачка в каждом, от пристального взгляда которых чувство вины с головой накрыло Рунгерд. Она поняла, что до последнего вздоха будет помнить выражение этих глаз, в которых, казалось, отразилась вся скорбь и страдание Вселенной.
— Опусти руку, Великая Фригг, царица асов, — ласково попросил Демогоргон, не пытаясь приблизиться.
— Дай мне закончить, Орел, и можешь потом покарать за то, что я сделала, — отозвалась девушка. Казалось, ее саму удивило то, что она осмелилась перечить самому Соборному Мировому Духу. — Просто позволь мне вернуть мужу божественность и бессмертие.
— Не могу, — ответил тот, и в его голосе не было угрозы. Только печаль. — Я не позволю тебе…
— Нарушить Закон Равновесия? — Девушка обреченно рассмеялась. Под ее рукой последние капли жизни покидали Хрофта. Лишь то, что Демогоргон остановил время, удерживало Отца Дружин на грани небытия. — Закон давно нарушен. Я хочу лишь восстановить это ваше Равновесие. Дать магию всем мирам, до которых сумеет дотянуться заклятье Создателя. Убрать купол. Вернуть все на круги своя. И если ты пришел забрать его душу в свои чертоги — я не отдам ее тебе.
Руни подняла руку, желая продолжить начатое. Но под глубоким взглядом прозрачных, как морская вода, глаз Демогоргона ее рука упала и повисла плетью. Свеча погасла.
— Ты лучше отдашь ее Хаосу? — безразлично спросил Великий Орел. Рунгерд вздрогнула. — Хаос силен и щедро делится силой с теми, кто согласен ему служить, — продолжил Демогоргон. — Они сумели похитить твою душу, Фригг. Выкрали ее из моих чертогов. Я искал тебя, надеясь вернуть, но не мог даже подумать, что они спрячут тебя в смертном теле. И ты не давала о себе знать.
— Я не помнила, кто я, — тихо отозвалась девушка.
— Да, и не мне осуждать тебя, — проговорил ее собеседник. — Я узнал тебя, едва ты проснулась. Хотя должен был догадаться, что такая дерзость в простой смертной девочке — от тебя, Древняя. Я пришел не за ним, за тобой.
— Почему из всех асов, что переселились с Боргильдова поля в твои чертоги, прихвостни Хаоса выбрали меня? — недоуменно прошептала девушка.
— Ты и сама знаешь ответ, — отозвался Демогоргон, не сводя с нее немигающего взора. — И ты едва не дала Хаосу то, ради чего его слуги потратили столько сил, пытаясь вывести твою душу из моих садов. Ты единственная, кто обладает им — Древним заклятьем, открывающим и закрывающим миры. И сейчас ты едва не позволила Хаосу получить его. Там, за стеной, среди твоих людей — слуга брандейских чародеев. И не только у Хедина есть свой Читающий, поверь мне. Если ты произнесешь последнее слово этого заклятья, Хаос получит его. И даже я не смогу помешать хаоситам закрыть или открыть какой-нибудь мир. Скажем, тот, где сейчас гостят Новые Боги. И тогда кто знает, какие Боги будут править Упорядоченным.
Рунгерд в ужасе прижала ладонь к губам.
— Прости, прости меня, прости, — горячо, умоляюще прошептала она. — Но прошу, спаси его. Он виноват только в том, что пытался меня защитить.
— Ты права, — сокрушенно проговорил Соборный Мировой Дух, — в том, что сделал Хрофт, не отрицаю, есть доля и моей вины. Если бы ты оставалась в моих чертогах, если бы я вовремя возвратил тебя туда, твой супруг не стал бы нарушать Закон Равновесия, не решился бы раскачивать чашу Упорядоченного. И потому — я прощаю его.
На последних словах голос Демогоргона зазвучал повелительно, так что, казалось, сама материя, из которой создано все живущее, откликнулась ему. Рунгерд почувствовала это. И едва не вскрикнула, когда увидела, как рана на груди Хрофта затягивается, как он делает первый тяжелый хриплый вдох.
— Спасибо тебе, спасибо, — девушка бросилась на грудь Отца Дружин, но, словно опомнившись, припала губами к краю плаща Великого.
— А теперь пришло время уходить, Фригг, — ответил тот, поднимая девушку с колен и беря ее горячую, перепачканную кровью ладонь в свою бледную прохладную руку.
— Я не могу, — она обернулась туда, где приходил в себя Владыка Асгарда, бог Один. Его веки едва трепетали, но глаза еще оставались закрытыми, и отчего-то особенно больно было уходить, зная, что он не увидит, как именно она ушла. Не увидит, что покинула его не по своей воле.
— Там, в моем саду, Фригг ждут друзья-асы, а тебя, Руни, твоя семья, — ласково проговорил Демогоргон, погладив ее дрожащую руку, словно усмиряя норовистую лошадь. — Ты так хотела увидеть отца и братьев, что решилась восстать против Новых Богов.
— Но… я еще не умерла, — голос девушки звучал робко и неуверенно, и Демогоргон улыбнулся, качая головой.
— Ты всегда была умна, Рунгерд, дочь Торварда, — усмехнулся он. — И ты права вновь. Я не могу забрать тебя, хотя часть тебя и принадлежит мне и моему царству. Поэтому я предлагаю тебе: решай. Ты можешь быть вместе со своей семьей…
— Я хочу быть с ним, — торопливо, не дожидаясь продолжения фразы, ответила Руни.
— Ты хочешь прожить свою жизнь до конца? — спросил Великий Орел, и голос его снова стал бесцветным и ровным.
— Да.
— Она будет недолгой…
— Да.
— И тебе будет больно…
— ДА! Я согласна. Я просто хочу прожить свою смертную жизнь рядом с ним, если ему это будет угодно. А если нет — приходи за мной вновь.
— Хорошо, — отозвался Демогоргон совсем тихо, словно не разговаривал с девушкой, а рассуждал с самим собой. — Ты выбрала жизнь простых смертных. Что ж, до встречи, Фригг.
Он повернулся к ней спиной, бросив мимолетный взгляд на Хрофта. Отец Дружин открыл глаза, и они тотчас расширились от удивления и страха. Он увидел того, кто разговаривал с Руни, и узнал его.
— Прощай, — проговорила девушка.
— До скорой встречи, — печально бросил Великий Орел и взмахнул бледной рукой.
То, что произошло потом, слилось в одно мучительное мгновение. Отец Дружин вскочил, желая остановить таинственного гостя. Бросился к двери, и тотчас волна жара отшвырнула его назад. Огненная стрела вылетела из еще не закрывшегося портала и, ударив в угол дома, опалила его. Часть пламени ворвалась в дверь и коснулась Рунгерд. Всего лишь коснулась. Но девушка закричала так страшно и пронзительно, что Отец Дружин понял, почему изворотливый Дух говорил о скорой встрече.
Там, в покинутом ими Хьёрварде, продолжался бой: на земле — Ракота и его ловкого соперника, в густеющем небе — развоплощенной волшебницы и ее невидимого врага. Сильнейшие заклятья, что посылали друг в друга противники, отраженные от магических щитов, ударялись о купол. И никто уже не пытался пробиться внутрь. Но в одно мгновение все переменилось: купол исчез, будто его и не было. И десяток огненных стрел и полусотня ледяных игл устремились вниз.
Взрывы рвали землю. Но освобожденный от оков купола Ракот легко укрылся от отголосков магического боя колдовским щитом, чего не мог сделать его противник. Полтора десятка холодных игл пронзило тело Велунда. Он упал в нескольких шагах от выхода в другой мир, и последним, что он увидел, была огненная стрела, ушедшая в зев портала.

Хрофт не успел еще подняться на ноги, как его окружили люди. Вокруг засуетились, бросились тушить пламя. Злополучный портал продолжал мерцать, не желая закрываться, словно кто-то удерживал его с той стороны. Возможно, Повелитель Тьмы, который не желал терять следа так ловко сбежавшего противника. Возможно, кто-то другой, кто…
Новый, полный боли крик разорвал череду лихорадочно скачущих мыслей Отца Дружин.
— Руни!
Она была совсем рядом. Лишь на пару шагов впереди него. А потом пришел огонь. И через огненную стену он видел, как кто-то поднял с земли неподвижное тело девушки и исчез.
Отец Дружин вскочил, выхватывая Золотой меч и отыскивая в толпе Рунгерд или ее похитителя. Но их не было нигде, лишь справа, там, где еще мерцал портал, послышался звон мечей.
Владыка Асгарда бросился к двери в Хьёрвард, возле которой отчаянно сражался Рихвин и несколько его воинов. Меч альва опускался вновь и вновь, и каждый раз взмаху вторил крик боли.
— Держись, Рих, не отдавай ее! — громовым басом крикнул Отец Дружин, на ходу сплетая оглушающее заклятье. Оно было немудреным, но Родитель Ратей щедро напоил его вновь обретенной силой. Противники альва повалились на землю. И Хрофт увидел Рихвина, застывшего с поднятым мечом, решая, добить ли оглушенного врага. И Диркриста, что держал на руках Рунгерд. При виде девушки что-то болезненно сжалось в груди Хрофта. Она была еще жива и при каждом движении альвского колдуна стонала тихо и жалобно. Казалось, на ней нет ни единого следа колдовского пламени. Хрупкий профиль белел на фоне коричневого балахона Дирка, бледная рука безвольно свесилась из-под зеленого плаща. Но изможденный Диркрист вынужден был опустить свою ношу на траву, и Отец Дружин увидел другую сторону лица девушки, точнее, то, что от него осталось, — бурую маску обугленного мяса.
Хрофт бросился к ней, не обращая внимания на то, что под ногами оказывались тела оглушенных его заклятьем людей.
— Стой, Старик! — прорычал Рихвин, направляя на Хрофта меч.
— Рихвин? — пораженно выговорил Диркрист. — Что это значит?
Альвский колдун был явно удивлен действиями брата. И только теперь Хрофт глянул под ноги, чтобы посмотреть, с кем сражался Рихвин. Воины Одина. Его воины. Лживый остроухий ублюдок заставил его нанести удар по собственным воинам. Он хотел забрать его Руни.
Золотой меч одним махом перерубил клинок альва. Рихвин отступил на шаг, к порталу, вновь приказав брату следовать за ним.
— Что… — опять попытался спросить Дирк, но ему ответил не тот, к кому он обращался. Заговорил Хрофт.
— Ты еще не понял, Дирк? — прорычал он. — Твой брат предал нас. Продал прислужникам Хаоса тебя, меня, ее… Так ведь, Рихвин?
— Неси ее сюда, Дирк, — не сводя с Отца Дружин полного ненависти взгляда, скомандовал Рихвин. — Мы уходим в Хьёрвард.
Портал замерцал вновь, пропуская новых гостей. Шесть чародеев в длинных темных одеяниях возникли за спиной Рихвина.
— Я вспомнил тебя, — прошептал Дирк, указывая на одного из них, высокого сухого старика. — Ты был на хединсейском пароме. Ты ведь разговаривал с ним тогда, Рих? Тогда он купил тебя?
— Заканчивай с этим, — проговорил один из чародеев. — Забираем богиню и уходим.
Пальцы Отца Дружин дрогнули, готовые сплести узор заклинания, но на это требовалось время, пусть и совсем немного. А в руках у двоих из хозяев Рихвина уже закипали антрацитом готовые к бою смертоносные заклятья.
Рихвин сделал шаг навстречу брату, собираясь забрать у него тело девушки, но Дирк отшатнулся и вдруг, так внезапно, что этого не мог ожидать никто, бросился и вцепился голыми руками в горло брата:
— Ты предал нас, ты с рождения был убийцей, ты убил нашу мать, ты… — Его крик оборвался. Казалось, все произошло в одно мгновение. Кинжал Рихвина вошел под ребра Дирка, который упал под ноги брату, даже мертвый мешая ему добраться до тела девушки. Из смыкающейся пасти портала полыхнуло сотней белых молний. Развоплощенная волшебница взмыла над головами своих врагов, готовая нанести новый удар. Хрофт бросился к девушке, упал на колени над ее телом и едва успел заслонить их обоих защитным заклятьем, когда шквал огня обрушился сверху, жадно пожирая все живое. Люди и те гномы, что по приказу Балина вышли на бой с Повелителем Тьмы, постарались укрыться в лесу, но это удалось немногим. Пламя поглощало их, выгладывая из доспехов. Падали на землю лишившиеся хозяев мечи, щиты, топорики и палицы.
Отец Дружин не видел, как нырнули в портал чародеи. Он заметил лишь, как скрывается в сером мареве перехода между мирами предатель Рихвин. Руки Владыки Асгарда сжались в кулаки от бессильной ярости.
Едва все стихло, он поднялся с земли, не выпуская из рук своей драгоценной ноши. Девушка застонала, но не пошевелилась. Хрофт осторожно прижал ее к себе, стараясь не тревожить левую, обожженную сторону. Жалкая хижина выдержала удар пламени. Огонь, посланный уничтожить все живое, сохранил убогий бревенчатый остов. Не тронул даже груды гнилой соломы, возле которой на земляном полу валялся огарок Свечи.
Хрофт отшвырнул его ногой и положил девушку на солому.
— Я могу попробовать… сделать что-нибудь, — бесплотная волшебница последовала за ним, бесшумно скользнув в двери.
— Ты сделала достаточно, — не оборачиваясь, глухо огрызнулся Хрофт. Горло будто сжимало горячими тисками.
— Прости… — волшебница не желала оставить за ним последнее слово.
— Не уймешься? — устало проговорил Отец Дружин. Его широкие, грубые ладони скользили, едва касаясь, по телу девушки, пытаясь отыскать нити жизни и связать их воедино.
— Я всего лишь делала то же, что и ты, — пыталась спасти того, кого люблю, — проговорила Безымянная.
— Что ж, ты преуспела в этом больше меня, а теперь умоляю, уйди!
Хрофт чувствовал, как жизнь Рунгерд ускользает из его пальцев. Он был богом. Он был богом снова. Он мог пересекать миры и уничтожать полчища. Он мог отнять жизнь у тысяч врагов, но не мог вернуть ее одной-единственной женщине.
Он склонился над ней и прижался лбом к худенькому плечу, упершись виском в выступающую ключицу. Он хотел обнять ее. В последний раз, но боялся причинить этим последнюю боль — и удержался.
— Холодно… Хоть лучинку… — услышал он тихий, срывающийся, переходящий в шепот голос. — Зажги. Темно. Холодно.
Хрофт поднял голову, торопливо огляделся, ища хоть что-то, что можно было бы предать огню. Его взгляд наткнулся на закатившуюся в угол Свечу. Отец Дружин торопливо зажег ее, одной рукой приподнял голову девушки, поднеся к самому ее лицу злосчастную свечку. Рунгерд попыталась улыбнуться. Ее губы шевельнулись. Точнее, чуть приподнялся правый уголок губ. Слева на Отца Дружин смотрела багрово-пурпурная маска смерти. Она пахла паленым мясом. Она попыталась оскалиться.
Рунгерд еще жила.
Хрофт поставил Свечу в углубление в земляном полу и прижал к себе девушку. Она жила еще три четверти часа. И когда не стало сил держаться, кричала так, что Хрофту хотелось выть. Или сорвать кожу с предателя Рихвина. Или забрать оставленного на попечение Балина Слейпнира, отправиться на Брандей и проверить, любит ли Золотой меч кровь чародеев.
А потом он просто закрыл глаза и сидел, прижимая девушку к своей груди и чувствуя, как холодеет худенькое, словно потерявшее вес тело. И, не проронив ни одной слезы, оплакивал ее. Их обеих.
Рядом, захлебываясь расплавленным воском, догорала Свеча.

Глава 15

Кто-то едва ощутимым касанием тронул его за плечо. Отец Дружин вскочил, обнажая Золотой клинок, он был готов сражаться с любым. Но тотчас устало опустил меч.
Бритоголовый хозяин оставшегося в Хьёрварде стального клопа отскочил в сторону, выставив вперед руку с ножом, но тотчас успокоился. Пара гномов за его спиной крепко вцепились в рукояти секир. Кто-то еще заглянул в двери и тотчас исчез. Послышалось «жив!», несколько радостных возгласов. Но потом вестник проговорил еще что-то не так громко, и все мгновенно стихло.
Старый Хрофт обвел невидящим взором вошедших.
— Сколько живых? — спросил он, поморщившись, услышав разбойничий хрип в собственном голосе. Прочистил горло.
— Пятьдесят три, — отозвался хозяин клопа. — Шестнадцать гномов. Остальные — люди.
— Портал?
— Сам не знаю, — начал парень, но его перебил звук мелодичного женского голоса, что раздался из-за спины Отца Дружин.
— Я закрыла портал, — ответила волшебница.
— Ты все это время была здесь? — едва сдерживая ярость, пророкотал Хрофт. Ему была невыносима даже мысль, что Безымянная находилась рядом, когда умирала Руни, что приложившая столько усилий, чтобы остановить Девчонку, видела ее страдания. И его бессилие.
— Нет, — торопливо заверила волшебница. — Я здесь совсем недавно. И, признаюсь, боялась тебя, поэтому и послала вперед твоих людей. К тому же кто-то должен был закрыть портал и спрятать наш след, иначе Повелитель Тьмы уже был бы здесь и не позволил тебе… попрощаться с ней.
— Готовьте костер, — проговорил Хрофт, стараясь не смотреть туда, где лежало на гнилом сене то, что осталось от внучки лекаря Ансельма.
Люди и гномы вышли, не решаясь даже перешептываться. И Старый Хрофт обратил полный ненависти взгляд на волшебницу.
— Зачем ты здесь? Зачем пытаешься помочь сейчас, когда мне не нужно твоей помощи? Или ты явилась порадоваться тому, что она мертва? — На последнем слове голос Хрофта дрогнул. Отец Дружин отвел взгляд, склонился, подцепил пальцем остывшую восковую массу. Остатки Свечи.
— Почему ты все еще жив? — спросила волшебница, не пожелав ответить на его вопросы. — Она все-таки ошиблась? Выбрала не ту свечку?
Сотканная из тумана приблизилась, попыталась коснуться призрачной рукой свечного огарка.
— Это та, — с горькой усмешкой ответил Хрофт.
— Тогда почему ты позволил ей догореть? Ты хотел умереть, Один, Владыка Асов?
Хрофт подбросил кусочек воска, смял его в пальцах, осыпая на землю восковые крошки.
— Я, признаюсь тебе, и сам не знал, что будет, если она догорит, — проговорил он тихо.
— Тогда почему ты не умер? — воскликнула его призрачная собеседница.
— Может, потому, что это свеча Жизни, а не Смерти. А может, потому что я уже умер здесь, в этом дрянном сарае, и стал кем-то вроде тебя, Сигрлинн.
Она отпрянула, заслонив лицо рукавом. И Отец Дружин понял, что наконец назвал гостью по имени. И только сейчас осознал, что с самой первой встречи с ней догадался, кто она, но что-то словно не позволяло вспомнить, выговорить, соединить воедино все черточки и приметы.
— Сигрлинн? — переспросила сотканная из тумана. — Так ее звали?
Хрофт ошеломленно смотрел на волшебницу. И не мог понять, как он только что мог допустить мысль, что она — дух Сигрлинн. Стройный стан расплылся, струящиеся по плечам бледные локоны превратились в клочковатые обрывки грозовых туч.
Дверь отворилась, и в проеме показались изумленные лица бритого паренька и одного из гномов. Но Отец Дружин не обратил на них внимания. Он смотрел на то, как менялись очертания той, что принесла ему столько бед.
— Она была волшебницей, — задумчиво, как будто не замечая перемен в своем облике, проговорила Безымянная. — Я помню ее. Помню, как она умирала. Скажи ему, что она любила его. И даже в огне думала лишь о нем, о том, как защитить его. Как давно она умерла?
— Прошло больше десяти лет, — ответил Хрофт, отступая к двери. «Свят, спаси», — пробормотал за его плечом парнишка.
— Давно. — Призрачная гостья грустно покачала бесформенной копной волос, больше похожих на сизые хлопья тумана в лощине. — И я была ею? Я передала Познавшему Тьму ее слова?
— Нет, — отозвался Хрофт, — ты не могла приблизиться к нему. Но защищала его как могла.
— Я должна сказать ему, — встрепенулось уже совершенно потерявшее форму облачное создание, которое теперь трудно было назвать женщиной.
— Я передам, — отозвался Отец Дружин. Он больше не чувствовал злости или ярости. Несчастное существо, скованное странными узами долга, перестало быть опасным. Вместе с обликом Сигрлинн оно утратило и ее способности. И то, что сейчас повисло облаком в самом центре шаткой хижины, не сумело бы сплести даже самого простенького заклинания.
— Ты скажешь Хедину? — переспросило оно другим, тихим и шелестящим голосом, на концах фразы переходившим в стрекотание сверчка, так что разобрать последнее слово было довольно трудно. — Ты расскажешь ему, как она любила его? И простила его? И просила прощения?
Старый Хрофт кивнул.
— Значит, я свободна? — прошелестело облако. — Свободна?
Старый Хрофт снова кивнул, отпуская странную пленницу. И она тотчас растаяла.
— Моренка-помощница, чтоб меня… — ошарашенно пробормотал парень, что как вкопанный стоял рядом с Хрофтом.
— Кто? — переспросил Владыка Асгарда. Он никогда в своей долгой, очень долгой жизни не встречал подобного существа и был поражен, что какой-то смертный чужак знает странную туманную гостью по имени.
— Моренка, Белая сестрица, — пояснил тот, словно это могло все прояснить. — Бабка говорила, она к тем приходит, кому смерть несвоевременная суждена, а дело осталось несделанное. Все чаще Моренку о мести просят. Потому и называют «Моренка-душегубка», но бабка запрещала так говорить, мол, прогневаться может. И удавит. А если ее о чем добром попросить, так она не упокоится, пока не выполнит. И все это время душу мертвого словно бы с собой носит, его словами говорит, его жизнь припоминает.
Старый Хрофт качнул головой, давая понять, что достаточно бабкиных сказок. Мало ли нежити в Упорядоченном. Он сел прямо на земляной пол и устало прикрыл ладонями глаза, думая о том, как все переплелось. Хитроумный план брандейских чародеев, сперва неожиданные атаки, а потом столь же неожиданная помощь странного существа, приютившего в себе частичку души умирающей Сигрлинн, и — совсем уж невероятная вещь — помощь Хагена, что решился вернуть Отцу Дружин долг совести вопреки воле Учителя. Хотя… Хрофт засомневался, что Хедин допустил бы это. Видимо, Познавший Тьму и сам еще не решил, что делать с Древним Богом и тем, что произошло.
И все оказалось тщетным. Надежда избавиться от боли и тоски погасла, когда мрак в душе Родителя Ратей был вроде бы побежден, когда мучительное одиночество отступило в самые дальние уголки существа Древнего Бога. И образовавшаяся этой страшной ночью пустота стянула внутренности в тугой узел, не позволяя встать, распрямить плечи, снова стать прежним.
Но что было бы с ним, не появись на пороге его хижины девочка с его Свечой? Кто он сейчас, когда не стало их обеих?
Робкое покашливание вывело Старого Хрофта из задумчивости.
— Там… костер сложили, — тихо и как будто виновато произнес любитель бабкиных историй. — Мы госпожу возьмем? Или вы сами ее отнесете?
Владыка Асгарда непонимающе уставился на говорившего. Он сам не заметил, что все это время не бросил ни единого взгляда в сторону тела, но кружил по хижине, словно привязанный невидимой бечевой, другой конец которой держала в мертвой руке девушка.
— Я сам, — ответил он, так и не отваживаясь взглянуть на покойную. За свой век Отец Дружин видел много мертвецов. Но впервые не мог посмотреть на то, что осталось от Руни. Он знал, что ее уже не было там. Не было там и его царственной супруги, Фригг. Он почувствовал еще один визит Великого. На этот раз тот явился лишь незримо, и душа девушки покорно пошла за ним, выполняя данное Духу обещание. Она, кажется, даже коснулась на прощание плеча Хрофта. А может, это был только ветер, влетевший в приоткрытую дверь. Отец Дружин предпочел счесть это ветром. Осталась лишь пустая оболочка, обезображенная огнем. Хрупкая смертная оболочка.
Старый Хрофт поднял ее на руки и вынес из хижины. Воины ждали его. И люди, и гномы стояли тихо, нахмурившись и опустив головы. Среди них Хрофт заметил тех, кого оглушил заклинанием в погоне за предателем Рихвином. Остальные павшие воины уже лежали на огромном погребальном костре. Отец Дружин увидел среди мертвых тел коричневый балахон альвского колдуна.
Владыка Асгарда двинулся к костру. И тут… даже не услышал — почувствовал присутствие другого бога. Видимо, Ракот все-таки отыскал тропу в этот мир, когда бесплотная волшебница или то, что какое-то время было ею, умчалась прочь, оставив без притока силы собственные охранные заклинания.
Хрофт медленно обернулся.
Это был не Ракот. На Древнего Бога смотрели серые, проницательные глаза Хедина, Познавшего Тьму.
— Не хотел мешать тебе, Отец Дружин, — проговорил Новый Бог, — признаться, пришлось поискать твой след в мирах Упорядоченного. Видимо, тебе помогал сильный волшебник. А оказалось, ты был под самым моим носом. Да и уговорить Ракота не бросаться за тобой в погоню с обнаженным мечом было трудновато. Ты нанес ему обиду, которую трудно забыть. Никогда бы не подумал, что ты… так ловок. Или план с подменой Черного меча придумала она?
Хрофт прошел мимо Хедина и осторожно положил тело Рунгерд на хворост, под которым угадывалось основание костра — толстые ветви, высушенные и выбеленные временем и солнцем.
— Зачем ты пришел, Хедин? — спросил он, неторопливо обернувшись. — Покарать меня? Или… — Старый Хрофт невесело усмехнулся, — наставить меня на истинный путь?
Познавший Тьму не торопился с ответом. Он ждал, пока Отец Дружин будет готов его выслушать. Старый Хрофт погасил свою злость и посмотрел в лицо Хедину.
— Я хочу предложить мир, — наконец заговорил тот. — Я не помог тебе, когда ты нуждался в помощи. И прошу у тебя прощения, Отец Дружин. Ты вышел один на один с Хаосом и его слугами, а я оказался недостаточно хорошим другом, предпочел быть карающим божеством. И… не ты предал меня. А я тебя.
Хрофт пристально глядел в лицо Хедина, ища в его глазах след насмешки, укор, обвинение. Но там не было ничего. Познавший Тьму и правда говорил то, что хотел сказать.
— Мне нужен друг, такой, как ты. И я предлагаю мир. Я не сумел вернуть Сигрлинн, но могу попробовать вернуть твою Рунгерд. Думаю, она еще на полпути в чертог Демогоргона и…
— Не нужно, — оборвал его Хрофт, — Великий Дракон был здесь. И взял с нее обещание. А моя девочка всегда старалась держать слово. Она и от тебя хотела того же, Хедин. Она просто хотела, чтобы ты вернул людей, погибших за тебя и Хагена. Она хотела напомнить тебе о том, что ты обещал быть Богом Смертных. А ты всегда был Богом Равновесия, покоя. А она… она не умела быть в покое. Заставить ее смириться, выбрать покой — все равно что пытаться остановить горную реку. Если бы ты выполнил свое обещание, я не встретил бы вновь Фригг, но одна хорошая, умная и смелая девушка была бы сейчас жива.
Хедин не останавливал Старика. Голос Хрофта рос, заполняя все вокруг горем Древнего Бога. Владыка Асгарда закрыл глаза, добела сжал кулаки. И вдруг — все кончилось. Потерялось в лесной чаще эхо божественного голоса. Старый Хрофт тряхнул головой, словно отгоняя наваждение. Его руки разжались, плечи развернулись во всю свою невероятную ширь.
— Прости, — отозвался Хедин, но изменившийся Хрофт махнул рукой, давая понять, что не желает извинений.
— Я могу вернуть ее отца и братьев, — проговорил Познавший Тьму.
— Это тоже ни к чему, — ровным голосом отозвался Хрофт. — Их теперь никто не ждет на земле. Но… я прошу тебя все же сделать кое-что в знак нашей дружбы. Видишь этих людей?
Хедин осмотрелся, вглядываясь в испуганные лица смертных.
— Слуги Хаоса вырвали этих воинов и их товарищей из родных миров, заморочив, заставив сражаться в чужой войне. Когда морок спал, они принесли мне клятву верности. И я прошу у тебя за них, за своих людей. Верни тех, кто пожелает, в их миры. А еще — воскреси и верни тех, что пали здесь и в Хьёрварде. Пусть их семьи дождутся отцов и братьев.
Хедин согласно кивнул. И Старый Хрофт наконец позволил себе сделать шаг навстречу другу. И сгреб Хедина в медвежьи объятия.
— Я уж думал, что ты никогда не будешь мне другом, Познавший Тьму, — проговорил Хрофт глухо, — и было б поганое дело. Так, Хедин?
Воины перенесли с костра на траву тела товарищей, так что скоро на огромном погребальном ложе осталось лишь одно тело. Хрупкая мертвая девушка, накрытая зеленым плащом.
— А что будет с теми, кто не захочет вернуться домой? — спросил один из гномов, подталкиваемый под локоть бритоголовым парнем, хозяином сгинувшего в Хьёрварде стального клопа.
— Для них, воинов Одина, у меня найдется дело… — прорычал Хрофт. Он запустил руку в поясную сумку и вынул оттуда золотой амулет в виде звезды из восьми направленных в разные стороны стрелок. Несколько лучей было погнуто, один обломан. Ножны от Меча Брана остались у Балина, а вот хранившийся в них знак предательства Хрофт носил с собой.
Хедин тревожно взглянул на старого друга, но тот успокоил его, обещая рассказать все позже.
— Только… верни мне Меч Брана, — добавил Хрофт. — Думаю, Ракоту он больше ни к чему.
— Больше ты ни о чем не хочешь мне рассказать? — с напускным безразличием спросил Хедин. — Мой ученик говорил о волшебнице, которая… показалась ему знакомой… Это была она? Это была Сигрлинн? — не выдержал Хедин, подавшись вперед и впиваясь взглядом в лицо Родителя Ратей. — Она жива? Хотя бы часть ее?
— Нет, Хедин, — прервал поток его вопросов Хрофт. — Это была не Сигрлинн. Морена, слышал о таких? Они порой притворяются ушедшими, чтобы подобраться к их близким… Иногда даже хранят часть их памяти…
Хедин опустил глаза, стыдясь собственной горячности. Хрофт уже готов был выполнить обещанное обратившейся в облако Безымянной. Взглянул на Хедина, выбирая слова. И осекся. В глубине глаз Познавшего Тьму ему померещилось что-то до боли знакомое, печаль, мучительное чувство вины и такая боль, какую приносит свежая рана. Хрофт промолчал.
— Да, есть еще просьба, — проговорил он, когда молчание стало нестерпимо тяжелым. Гномы положили горящие факелы по четырем сторонам погребального костра, и пламя жадно набросилось на хворост. — У смертных есть такой обычай. Они клянутся друг другу не вспоминать о чем-то и так стараются забыть, что в какой-то момент забывают. Не знаю, получится ли у нас с тобой, мы ведь не смертные. Но времени-то достаточно, чтобы попробовать. Я прошу тебя, Хедин, ни единым словом, даже в мыслях… не вспоминай о ней. В одиночку я забыть не сумею…

Эпилог

Солнце скрылось за краем леса, оставив в небесах лишь кровавый отблеск. Плотная пелена облаков опустилась ниже. Пепельно-серая, она уже задевала лохматым брюхом вершины самых высоких елей в дальнем конце парка. Отдыхающие разъезжались по домам, доведенные до изнеможения и ярости комарьем и пробирающим до костей холодом, тянущим невидимые щупальца от реки. Осень уже понемногу вступала в свои права, подкрашивая листья охрой и вкрапляя багряные капли в густую крону рябин.
Скоро на аллеях не осталось ни души. Лишь вдалеке торопливо шагал по направлению к автобусной остановке мужчина-прохожий. Уже не юноша, немногим за сорок, он шел легкой и скорой походкой. Но, несмотря на это, сразу становилось понятно, что он привык к другому способу передвижения. Его дорогая обувь и стрижка выдавали человека, привычного к достатку. А гримаса брезгливости и досады на не очень красивом, но мужественном лице подсказывала, что он без особенной охоты расстался этим вечером с личным авто, чтобы прогуляться по аллеям парка. Запахнув поплотнее светлый щегольской плащ, незнакомец с плохо скрываемой тревогой оглянулся назад, на пустынную тишину аллеи и заволакивающие небосвод белесые пряди облаков.
Вздрогнул, когда в его кармане завибрировал мобильный, и сердито, холодно и односложно минуту или полторы отвечал невидимому собеседнику, который, судя по всему, спешил извиниться за то, что не может прийти на назначенную встречу.
Предпоследний автобус уже миновал поворот, мелькнув над перилами железнодорожного моста, и ненадолго пропал из виду, скрывшись за разросшимися кустами боярышника вдоль дороги.
Одинокий прохожий прибавил шагу, надеясь успеть к остановке вовремя. Крепко выругавшись вполголоса, он повертел в руке телефон, словно раздумывая, не был ли слишком мягок с тем, кто заставил его тащиться по такой погоде вечером в парк. И не заметил, как за его спиной в сплошной пелене облаков образовался просвет, который тотчас затянулся. Но вокруг того места, где он мелькнул, тучи начали закручиваться, наливаясь грозовой темнотой. То тут, то там в иссиня-черной облачной воронке и в набухших тьмой краях туч вспыхивали желтыми змейками молнии. Но бархатную глубокую тишину не нарушило ни единого раската грома. Поэтому одинокий прохожий в светлом плаще обернулся лишь в тот момент, когда из черного жерла небесной воронки с оглушительным треском и воем вырвалась она. Дикая охота.
Встревоженные вороны тучей поднялись с тополей и берез. Кони неслись к земле с невероятной скоростью, но неумолимые всадники все равно торопили их, заставляя копытами рвать в клочья облака. Первый жеребец, великолепный белоснежный конь, намного опередил остальных. Он неистово молотил воздух восемью копытами, а всадник — угрюмый крепкий одноглазый старик с копной седых волос, на висках небрежно заплетенных в косы, — все еще держал перед собой Черный меч. Но по мере того, как копыта коня начали задевать верхушки берез, всадник вложил меч в ножны и уверенным и привычным движением переложил в правую руку копье с красным древком.
— Рихвин, — крикнул он застывшему в изумлении незнакомцу в светлом плаще, казалось, позабывшему о скрывшемся за поворотом автобусе и в ужасе уставившемуся на спускающихся с небес всадников. — Ты думал скрыться от меня здесь? Думал, я не пойду за тобой в закрытый мир?
Изумление того, к кому обращался предводитель летевшего с небес воинства, длилось недолго. Тот, кого назвали Рихвином, стряхнул с себя оцепенение и, точно повинуясь старинной привычке, сложил ладони, словно закручивая в них невидимый шар. Но ничего не произошло, и мужчина, отчаянно выругавшись, вынул из кармана плаща пистолет. Прицелился и два или три раза выпалил в белоснежного восьминогого жеребца и его хозяина. Грохот выстрела утонул в гиканье всадников и ржании возбужденных гонкой коней.
Рихвин бросил пистолет и побежал. Слейпнир настиг его у самой дороги.
— За Упорядоченное! — Копье с красным древком молнией мелькнуло в воздухе. Острый наконечник пробил обернувшемуся на мгновение Рихвину грудину и вышел под лопаткой. — И за Руни… — слышным лишь коню шепотом добавил Хрофт, мощной рукой поднимая копье в воздух. Рихвин был еще жив. Он ухватился за красное древко руками, и его предсмертный крик смешался с радостными возгласами всадников. Лишь двое из них не встретили этой победы над очередным слугой Хаоса ликующими воплями: высокий темноволосый юноша-полуэльф и скакавший рядом с ним бородатый альв в просторном балахоне колдуна.
Все это не заняло и пяти минут. Воронка над головами всадников начала стремительно вращаться, раскручиваясь в обратном направлении. И воинство Древнего Бога спешно повернуло коней. Словно неведомой силой, их потащило по темнеющему небу вверх, в черное жерло воронки. И скоро в ней исчез и Один, и его воины, и незадачливый посетитель парка, как жук насаженный на копье с алым древком.
Когда приземистый грязно-желтый автобус выполз наконец из-за поворота дороги, на остановке не было никого. Только по асфальту, до которого так и не сумел добраться Рихвин, ветер тащил первый, окровавленный с одного бока осенний лист.